Пять её мужчин

Подходя с дочкой к её кроватке, он спросил:

– Что «Да!», Эм?

Она как будто задумалась, свела бровки на переносице, а потом сказала задорно:

– Всё «Да»!

Хохот Калеба, наверное, звучал далеко за пределами дома:

– Своего не упустишь, хорошая моя!

Она и её папа будто впервые встретились, хотя были неразлучны вот уже девять месяцев.

***

Позже, когда Эм мирно посапывала в своей кроватке, а Калеб сидел рядом на стуле, он подумал, что его Эмма попросту не знает другого важного слова.

Наверное, каждый ребёнок первым узнает его, но Эм оно было неизвестно, как и женщина, которая именовалась эти словом.

Впрочем, семья их была не слишком уж традиционной, совсем уж не правильной. Энн отстранилась от всего, в чём раньше видела единый смысл существования, и теперь могла неделями, месяцами не видеть дочь, и не стремиться увидеть. Её ничто не интересовало, жизнь Эммы так мало её занимала, как и жизнь других планет, миров, если таковые были, и были обитаемы.

Энн вдруг похорошела разительно, словно вернувшись в пору юности или в то время, когда только- только стала миссис Хауард, младшей.

Когда Калеб видел её, весьма нечасто, она была свежа, блестели её глаза, похожие на глаза дочери, о которой она забыла и думать. Она порхала, была легка и, возможно, даже мила в беседе, как раньше. Но они не говорили, каждый поглощенный своим.

Она не страдала уже, как усвоил Калеб, потихоньку сама войдя в колею, но его страшило это. По всему выходило, она забывает себя и других и в чём-то другом находит себя новую.

Она не помнила Эм, но точно начала забывать обожаемого до недавних пор Колина. Энн не надевала более черного, была неизменно готова рассмеяться и пошутить, вот только готовность эта утекала куда – то в другое русло, столь далекое от семьи, что Калеб знал…

Она полюбила снова, и, возможно, много сильнее, чем когда – то полюбила его самого. Её редкие выходы из дома, в основном на кладбище, стали выходами частыми и предвкушаемыми. Она готовилась к ним, тщательно и придирчиво и не оставалось сомнений, что там, на улицах Лондона, или в каком-нибудь тихом ресторане её ждали, целовали в щёку или даже в губы, а потом, после превосходного ужина, провожали, но не домой, а туда, где полнейшее уединение было союзником, советчиком, и где её, наверняка, утешали не разговоры.

***

Хауарду было всё равно. Хоть не хранящая верность, Энн возвращалась домой, к нему, тому человеку, что уже ей не принадлежал, но кого она наградила великолепным сокровищем.