Пять её мужчин

 – Я жесток той жестокостью, которой ты меня пичкаешь из года и в год, Энн! С самого дня смерти сына! Ты меня обвинила, и я согласился, что виноват! Годами живу с этой виной, Энн! Хватит, оставь меня, я и дальше буду виновен в твоих глазах, но уходи, и не напоминай мне об этом! Я устал…

– Не прогоняй меня! – она поднялась, но в ней, похоже, не осталось ни капли если не понимания этого мужчины, то хотя бы тени принятия его боли, что должна была стать уже очевидна. Но…

– Ты не можешь диктовать мне условия, и мне не важно, что ты думаешь обо мне и о нём, я не буду больше говорить с тобой об этом! – Энн помолчала.

 – И твою ревность я больше не приемлю! Хочешь на свободу? Знай, тиски я не ослаблю…

В голосе женщины звучала невероятная злоба, какой он никогда ещё не слышал. Наверное, именно теперь, она показала ему, слепцу, лицо истины. Но готов он не был.

Она продолжала говорить:

– А теперь я ухожу! – она улыбнулась хищно. – Догадаешься, куда?.. Я буду поздно, дорогой! Не рассчитывай на развод!

Последнее она произнесла уже у дверей, получая какое – то садистское удовольствие от того, как ему больно.

И вышла. Шаги её вскоре глухо зазвучали на втором этаже…

***

Его боль она разгадала неправильно. Калеб не чувствовал страдания от её слов, они его не задели. Но неожиданно, что – то болезненно колючее, опасное, зашевелилось в сердце, как зверь, демон разрушения. Боль физическая, не сравнимая с душевной, пронзила его грудь, в которой вдруг стало тесно и то самое сердце как будто выросло до невероятных размеров.

Он сжал кулак на груди, ощупью добрался до своего кресла, не опустился, но плюхнулся в него, неожиданно грузно и тяжело. Закрыл глаза, преодолевая боль. Лицо его было напряжено, плохо справляясь с тем, что пережил и переживал сейчас, он завалился на бок, почти ложась на подлокотник. Страх поднялся в нём, страх неизвестности и страх за Эмму, маленькую Эм, что спала наверху, но скоро должна была проснуться.

– Эмма… – пробормотал он, прежде, чем потерять сознание.

***

За пределами времени Калеб находился недолго, но всё же, очнувшись, не услышал тишины. Его ушей, и на минуту позже, сознания, достиг плач Эммы, а затем её возглас:

– Папа, папочка!

Он не был обеспокоен, отец Эммы был в панике. Боль ещё не совсем потухла в его груди, и она же отделила его от обожаемой дочки. Он не знал, и не мог угадать, как поступит она с ним: отпустит или скрутит в самый ответственный миг.