Шесть минут до конца лета

Матильда думала вслух.

– Ну, жанр это такой. Он не всем нравится. А тебе понравилось?

– Да, – соврала Женя. – Мне понравилось тебя слушать.

– Я вложила всю душу…

Эта песнь неоцененного художника, та, что о душе, была бесконечна. Правда, она в конце концов сводилась к подсчету затраченных на литературу человекочасов и пылкому заявлению о нежелании работать дальше. Но Женя слушала и сочувственно кивала.

– Я не буду больше плакать, – пообещала вдруг Матильда. – Я просто напишу что-нибудь новое. Не про Белые Горы!

– Это хороший настрой, – улыбнулась Женя.

 – Напиши, как на эту противную Емельяновну библиотечное привидение напало.

Матильда рассмеялась.

– Это мой дом, – Матильда показала на новостройку.

– Может, пройдемся еще? – предложила Женя. – Чтоб ты домочадцев слезами не пугала…

Матильда открыла сумочку и протянула Жене еще две купюры.

– У меня правда больше нет, – сказала она.

– Мы что, уже час тут гуляем? – удивилась Женя, пряча купюры в тот же карман.

– Ну да, – подтвердила Матильда.

 – Слушай, давай встретимся завтра! Приходи в гости, квартира шестьдесят семь.

– Хорошо.

Женя смотрела ей вслед, пока она, махнув рукой, не скрылась за железной дверью подъезда.

И только тогда, когда глухо стукнул магнит домофона, Женя почувствовала, как она устала. И дело было даже не в скучных текстах, агрессивных библиотекарях и запахе морковных котлет, а в том, что Матильда была четвертой за сегодня. Или пятой. Женя достала купюры из кармана, а со спины сняла маленький рюкзачок и нашарила в нем свой кошелек.

В кошельке оказалось чуть меньше десяти тысяч, что никак не прояснило ситуацию: четвертая была Матильда или пятая.

Женя сложила купюры в кошелек.

Но на сегодня почти всё. Слава Богу!

Она свернула на соседнюю аллею, чтобы до дома добраться переулками – нет сил брести в толпе.

Дома было прохладно – работал кондиционер. Женя щелкнула пультом, крышка кондиционера, чавкнув, закрылась. Она подошла к окну гостиной, выходящему во двор, и открыла его настежь.

Здесь, на подоконнике, сохли четыре больших бруска мыла: желтое с травами, розовое земляничное, фиолетовое с лавандой и зеленое, пахнущее чем-то ядовитым. Бруски были фабричные, одинакового размера, два с начинкой: в основу желтого и зеленого были вмурованы ароматные травинки. Женя провела рукой по стопке – стопка приятно стукнула – взяла розовое, подбросила на ладони.

На бруске стоял неаккуратный штамп – название фирмы и «160 лет».