Попутный лифт

Я сочувствую тому, как непроста была его внутренняя жизнь, как он сам создавал конфликты, «заваривал кашу», не умея её хлебать… Не могу обойтись без отстранённости третьего лица… Когда сегодня я именно так смотрю на своё четырёхлетие, то констатирую: с изменением взгляда изменилось само событие! – Рассказчик подождал, словно считал до трёх. Затем продолжил, алогично и резко:

– И, как следствие, мы подошли к категории ответственности. – (Павел Николаевич, о чём это вы? Слово, произнесённое в ущелье смыслов, затянутом туманом.

Покажется ли, пусть ненадолго, его содержание, подобно вылетевшей из тумана птице? Надеюсь, хотя бы юристы знают, что имеют ввиду, произнося данное слово. Возможно, зря.)

– Все мы ответственны за своё прошлое! От нас зависит, как мы помним, как хотим помнить своё прошлое: думать о нём, понимать его, и, как следствие, переживать. – Фомин помолчал, предоставляя время попривыкнуть к мысли. Словно к невиданному доселе незнакомому заморскому фрукту, выложенному на прилавок.

Персональная репа для сноба.

Затем он продолжил короткими предложениями, как ручным штемпелем по расплавленному сургучу[4 -

Сургу?ч – окрашенная плавкая смесь из твёрдых смол и наполнителей, которую применяют, в том числе, для нанесения рельефных печатей на почтовые отправления.]* припечатывал:

– Всё, что мы умеем, знаем и ценим в себе сегодня, пришло к нам из прошлого. Прошлое – учитель. Отрицательный результат, положительный результат – это и есть механизм обучения.

Боль и радость. Мы избегаем боли, избегаем неудач. Но заодно отрицаем их ценность. Не признаём, не хотим признавать, что благодаря боли, вопреки трагизму событий и ошибок мы научились чему-то важному. И сегодня можем больше. Вольны осознавать себя не жертвой, распластанной под копытами обстоятельств, а наездником. Ну, а маршрут – это другая история.

Фомин не любил проповеди: не любил их слышать и просто присутствовать при них, не любил как жанр. Сопротивлялся и посмеивался вслух над собой – «мне это позволительно, у меня преподавательская профессиональная деформация».

Увы, это не отменяло того обстоятельства, что создаваемый им контекст равенства собеседников, искренность, интонация взаимоуважения, лёгкая и будоражащая ирония: всё это регулярно бывало приплюснуто неестественной тяжеловесностью речи.

Скажу в защиту – Павел Николаевич всячески старался, чтобы сказанное не оставалось красивой и звонкой проповедью.