Через сотую долю минуты

Я пью чай пополам с тишиной и болью и, кроме

того, смотрю, как в окно опускаются листья – замёрзшие

мотыльки.

Я стараюсь держаться прямо, но губам под улыбкой тесно.

Неужели, Предивный, Тебе неизвестно,

как меня планомерно раскатывает тьма?

Что в моём королевстве

зима…

А в моём королевстве колосья не сжаты

и падают ниц от вьюги.

Витражи собора погасли. Приспущены флаги.

Каждый дом, как крепость, расправлен

в предчувствии битвы,

и у каждого в доме под рёбрами сердце без забрала

и без кольчуги.

А во мне ничего не осталось.

Ничего.

Кроме малой доли отваги. Монотонного шума крови в ушах

и молитвы.

От усталости глаз не поднять и веки стынут.

Но я знаю, беззвёздность пронзится багряным лучом

и в меня вольётся ветер с высоких гор.

Я пойму, что Ты рядом и что отныне

без заверений долгих и огненной клятвы

я не буду ни пленником, ни палачом…

Если будет рука Твоя над моим плечом.

В предрассветном пылу пахнет вереском, хвоей и мятой.

Я сжимаю в руках остывший цветной фарфор…

Боже мой, истинный и живой, воскресший, но прежде

распятый,

спасибо,

что Ты не спрашиваешь ни о ч?м.

Возвращаясь из плаванья…

Знаешь, когда я, возвращаясь из плаванья,

говорю тебе «здравствуй»,

то это не слово, а белая ветвь сирени,

потому что оно рождено из солнечной боли странствий,

пульсации мышц, зазеркалья памяти

и яростных откровений.

Знаешь, только с тобой я до кра?в наполняюсь явью

огненно и безвозмездно.

Я беру тебя на руки, сотканную из ветра,

тёплую, как ребёнок,

и чувствую каждым нервом, что если ты прекратишься

или тебя по крупице впитает бездна,

то я из горячего кремня продолжусь

в зазубренный рваный осколок.

Сердце пустыни – родник, оттого волнистый песок

на рассвете лучится м?дом,

и не вместишь, не обнимешь взглядом неизреченность дали.

Сердце мо? – ты, и пока я дышу

под вздымающимся небосводом,

буду горстями вычерпывать страхи твои и печали.

Если исчезнешь, то сквозь тернии, дёрн, окаменелости, глину

я продираться начну к тебе ростком,

сколько хватит в н?м травяной и упрямой силы,

неся, как стяг, нелюбовь к бездействию как к первопричине

того, почему все мы не пламенеем,

а лишь звеним, пустеем и стынем.

Ты – возможно, последняя и единственная моя святыня,

оттого никто и ничто у меня тебя не отнимет.