Вечный город

Обостренное самолюбие – самый страшный из пороков. Сколько добрых людей стало жертвами своих непомерных амбиций. Я не стал исключением. Но тогда, в момент порыва ненастроенных струн души, фальшивя и не попадая в ноты благодетели, я широко шагнул в высокий зал, в котором проходили слушания дела. Потолок этого помещения, в центре которого располагалась большая старомодная люстра, имел куполообразную форму. Усевшись за широкий квадратный стол, держащийся на высоких толстых, как кабаньи лапы, ножках, я огляделся.

Стены были покрашены в серый цвет, потолок по-старому отштукатурен, причем так ужасно, что приглядевшись можно было увидеть на нем тонкие трещинки, напоминающие сети паутины. Зал административных разбирательств был похож на готический католический собор, а я как молодой, безбородый, только что окончивший семинарию, священник сидел посредине этого лобного места. Помимо меня в помещении находился мой секретарь – строгая женщина средних лет с огромными, на все лицо, круглыми очками и туго затянутой шишечкой, собранной из жирных сальных волос. Секретаря звали Инга, она обладала колоссальным опытом канцелярской работы, но не имела ни детей, ни мужа. Ее многократно увеличенные оптическими линзами черные глаза бешено скакали по экрану монитора, пальцы отбивали чечетку на табло клавиатуры – она уже начала составлять протокол административного слушания. Мне сделалось жутко неловко – я еще не знаю, кому и за что мне предстоит выдавать принудительное предписание, а жестокая машина государственного обвинения в лице моего секретаря уже завелась и стала набирать первые обороты. Будь я исповедующим священником, я бы чувствовал себя более комфортно, потому что простить грехи пустому месту намного проще, чем обречь это самое пустое место на долгую и мучительную смерть.

В воздухе повисла напряженная тишина, нарушаемая мерным постукиванием секретарских пальцев.

Все окружающее было каким-то бутафорским, искусственным, как будто единая могущественная воля, которая руководила всем происходящим, решила поиграть в реальную жизнь своими ведомыми марионетками. Мы, все находящиеся в этом зале, были этими куклами и покорно играли предоставленную нам роль. Я был судьей, Инга – секретарем. И скажу откровенно, в ней было больше театрального таланта, чем во мне.