Что было бы, если бы смерть была

Ибо Перельману (отовсюду) – предлагалось: либо «судьба на выбор», либо «судьба на вырост». В любом случае (словно бы глаза обступили и смотрят) – каков он сейчас, «этот» Перельман, возможно было увидеть только в глазами «настоящей» женщины.

Надо заметить, что Перельман (ещё не возжелавший «реализаций» – то есть гений весьма бесполезный) именно «этого» и попытался избежать, когда спросил у двух весьма и весьма реализованных (но локальных: этих места и времени) гениев:

– Вы не педерасты? – первым делом спросил он у них.

Но вопрос (опять-таки) – не был услышан. Ведь отвечать на него пользы не приносило.

– Идите, – сказал Кантор.

– Может, водки выпьешь, для храбрости? – сочувственно спросил Топоров.

Перельман-возжелавший был бы польщен, но Перельман-бесполезный ответил:

– Спасибо, я не пью.

А душа его у монитора задалась простым вопросом: куда теперь Перельмана-атлета отправить, в какие перемены нашего коллективного бессознательного?

Ответом на него оказалось слово «сланцы», липкие глубины миллионов лет бес-сознательного, понадобившиеся для заполнения выкопанного древними Украинцами Чёрного моря; да! Именно сланцы!

Перемены этого коллективного бес-сознательного отчетливо осознавались на Украине, когда-то именуемой братской страной, а сейчас воспылавшей любовью даже не к фашизму (куда там, это слишком сложно), а к тупому квазинационалистическому злу.

Максим Кантор его услышал и отзовался:

– Вы слишком категоричны.

Кантор мало что понимал в украинской реальности. Но он был безусловный сторонник виртуальной свободы.

Перельман-аутентист (казалось бы, воплощение ненужности и свободы) – отнесся к его словам скептически: он ясно представлял, как прозрения сочетаются с упрощением и даже с агрессивным невежеством.

Разумеется, возражать он не стал.

Впрочем, в данной истории функция этих гениев заключалась в том, чтобы Перельман «видел – кем он мог быть, но – никогда бы не захочет быть».

– Мне нужна «настоящая» женщина, – сказал Перельман своим собеседникам. – Только женщина может заключить меня в форму, пригодную для жизни в реальном мире.

Виктор Топоров поморщился:

– Так иди! Сколько раз тебе повторять?

– Я не уверен, что она – «настоящая». Точнее – уверен, что нет.