Что было бы, если бы смерть была

Зачем жене, одетой в ветры тканые,

При всех быть голой в полотняном облачке?

Но (далее) – его душа уже возжелала увидеть её телесно: на мониторе, послушные стрелке курсора, вырисовались Невский проспект и экзотический ресторанчик «Васаби» (существующий лишь в воображении «прежнего» Перельмана).

Ведь «захотелось» (его прошлой) душе отведать японского риса и рыбки; так всё и вышло.

– Сделано! Получи свою Дульсинею (пока без «рыбки»), – Хельга сидела напротив него.

Рыбку, впрочем, должны были скоро принести.

А, вот уже и принесли! Как именно это вышло? Ведь тело его (на мониторе) – вышло на проспект Энергетиков. Но теперь (не в воображении души Перельмана, а на изображении монитора) – они находились на первом этаже здания на Невском проспекте.

А помянутая Хельга – оказалось напротив: при любом (первом или не первом) взгляде она казалось обычна и не «не красива».

Итак, перед нами «материализация чувственных образов» – женщина. Особенно (в этой материализации) хочется отметить это «не»: её внешность определялась не наличием красоты, а отсутствием не-красоты.

Несколько полновата, но (и в этой телесной полноте) – как-то очень себе на уме, что легко вычитывалось душой Перельмана (даже издали, на экране монитора – стоило лишь стрелке замереть на её изображении.

Потом стрелка курсора переместилась на изображение тела Перельмана: это изображение сидело напротив изображения (тела и сокрытой души) Хельги. Становилось понятно, зачем ещё душе мог понадобился псевдо-синтоистский ресторан: она был расположен на первом этаже.

Хельге предстояло на Перельмана обижаться и убегать от него. На первом этаже – добней это делать физически, без излишней привязки к телесному инструментарию тонких миров (человеческим мускулам ног).

Другое дела, что нам всё равно предстоит отслеживать: где (инструментально) происходит «происходящее» – в низинах синтоизма (одухотворяемых рыбой) или в deus ex machina человеческого искусства (и всё это – без учёта событий ad marginem).

Да, я именно об окраине бытия. Напомню: в те годы ещё не было никакого «украинского» кризиса. О воссоединении с Крымом никто и не помышлял. Доллар котировался чуть больше тридцати рублей. Страна казалась довольной, бюджет полнился, благосостояние (в сравнении с девяностыми) выросло невероятно.

Так можно было описать это «стояние на реке Угре»: бесконечный миг (по-над преиподней) – возможность стать мёртвым, даже этого не заметив.