Смеющийся хрусталь небосвода

Гриша решил прогуляться по льду, и в месте, где ранее была прорубленная полынья, лед под ним треснул. И спас его, как ты думаешь, кто?

– Странно, что он не дал Гришке утонуть, – задумчиво произнесла Вера. – Мог бы и это событие к своему сборнику кровавого неоготического эпоса добавить.

– Да, ну тебя, – отмахнулась Ольга, но без злобы. – Вы с Ваней как будто спелись!

Обе вернулись в гостиную, где Иван Феликсович о чем-то спорил с другом.

– Выбор, Гриша, всегда есть, – мягко возражал на предыдущее утверждение Иван Феликсович.

 – Я всего лишь напомнил о том, что человек, попадая в ненормальную для него ситуацию и желая поскорее из нее выйти, в приоритет всегда поставит свои собственные безопасность и жизнь. Отсюда – однозначный вывод, что бороться за кого-то ценой собственной жизни не будут девяносто девять процентов людей, но с огромным удовольствием выдадут себя за героя, заочно.

– Странная теория, – кипятился в ответ Григорий. – представлять себя подлецом! Я считаю, что мысли материальны, поэтому, наоборот, если внутри себя ты бросаешься за тонущей в Неве собакой, то и на деле поступишь так же.

Я за такой подход, а твой – расхолаживает.

Женщины замерли рядом с мужчинами, а Иван Феликсович крепко задумался. За окнами ночь уже надевала свои непрозрачные, с фиалковым оттенком, одежды, и сквозь них, словно через крохотные иголочные отверстия, пробивались малиново-лимонные искорки ночного Петербурга.

Холодно-белый лунный пирог лениво покачивался на невидимых волнах, иногда ненадолго скрываясь за пухлыми клубами облаков.

– Это неправильно, но за собакой, да…– он как будто вспомнил что-то неприятное, резкое как нашатырь. – Неправильно, – снова повторил он, не заметив, как с изумлением переглянулись Григорий, Вера и Ольга.

В двенадцатом часу вечера Иван Феликсович с Верой вышли на широченный, обволакиваемый туманом желтых фонарей и весенней пылью, Мукомольный проспект.

До дома было минут сорок пешком, и они наслаждались столь редкой для жителя мегаполиса возможностью размять ноги.

Шероховатая, зудящая от беспрестанного шума машин, темнота поглотила город, когда они достигли круглой площади, в которую торцом врезался их длинный девятиэтажный дом. Он гигантской оправой вывалился на проспект прямоугольными линзами-окнами, предназначенными для художников сверху и магазинными витринами снизу.