Германские встречи

Офицер подозвал солдата и сказал ему: «Этого человека накормите отдельно!» У меня не было сил отказаться. Я съел эту ложку концентрата, брошенного в жестяную банку, и понял, что сделал выбор, и назад мне дороги нет.

Я презирал себя за свою слабость, но и товарищи мои стали меня ненавидеть и говорили, что я продался фрицам за жратву. «Зачем удивляться, он ведь и сам фриц», – сказал мой самый лучший друг, телефонист, с которым я сидел на колокольне. Ночью один молодой дурачок пытался меня задушить. И хотя я от него отбился, но понял, что назавтра это попробуют сделать другие.

Я не спал оставшуюся ночь и всё думал, как мне быть.

Назавтра нас выстроили посереди лагеря, и вчерашний офицер крикнул:

– Кто вчера говорил со мной по-немецки – три шага вперёд!

Я подумал: кому будет нужна моя верность, если меня задушат свои же, и вышел из строя.

Офицер отвёл меня в устроенную рядом с лагерем контору и сказал: вот тебе лопата и кирка, и ты можешь послужить великой Германии, копая нашим солдатам окопы и укрытия.

Я ответил ему, что служить Германии не могу, потому что давал присягу Советскому Союзу и не хочу её нарушить. «Отправьте меня лучше, как пленного, в Германию». Он мне ответил, что немец, откуда бы он ни был родом, должен служить только Германии, а если он отказывается, то может восприниматься только как враг и предатель немецкой нации.

Мне пришлось согласиться. Я оправдывал себя тем, что копать окопы по принуждению, зная, что отказ означает смерть, не есть предательство.

К несчастью, или к счастью, на другой день, когда я вместе с их рабочей командой копал блиндаж, прилетел русский самолёт. Это первый самолёт с красными звёздами, который я видел с начала войны. Он сбросил всего одну бомбу, и осколок от этой бомбы раздробил мне руку. Я лежал в немецком полевом госпитале, и мне хотели отнять руку, но я так умолял, что хирург сжалился и как-то соединил мои кости. Через две недели немцам ничего не оставалось, как отправить меня в Германию.

Меня приписали к лагерю возле Штутгарта.

Рука моя к осени совсем срослась и окрепла, и я мог выполнять не очень тяжёлые работы. Сначала меня взяла на уборку урожая немолодая немка фрау Мартель Фромм – полная, энергичная и властная женщина. Она жила в селе, расположенном под горой с буковым лесом, и называвшимся, соответственно, Бухенбергом. У неё с мужем было хозяйство, но его забрали на фронт, и, как жена фронтовика, она имела право на обеспечение рабочей силой.