ОПХ

– Ради бога!

Он открыл ящики теперь уже моего стола, перебрал лежавшие там бумаги и старинные плакаты, почесал затылок и сказал:

– Странно! Куда ж я её забесил?!

– Потерял что-то?

– Ты не видел такую тоненькую белую папку, завязанную тесёмками?

– Помилуй, при мне эти ящики первый раз открываются!

– Куда ж она делась?!

– В шкафу посмотри. Что, важная папка?

– Да как сказать? Для меня важная.

Лукашов перебрал книги и бумаги, находившиеся в шкафу, но так и не нашёл никакой папки. Ушёл он весьма огорчённый.

После обеда приехал Сашка Костин и к вечеру подключил на многострадальном ветровском тракторе электрооборудование. Мы с Лукашовым и Берлисом, чем могли, ему помогали. С львиным рыком, прокатившемся в вечерней тишине по всему посёлку, выехал богатырь из ворот мастерской.

– Ну что, Володя, по домам? – спросил Лукашов.

– По домам, – ответил я, засовывая в брючный карман ключи от мастерской. – Не разбомбят его ещё раз?

– Фары ребятня может побить! В прошлом году на машинном дворе из рогаток, как по мишеням стреляли.

Десять комбайновских фар побили. Да будем надеяться.

И вдруг Александр Леонтьевич побледнел, уставившись на дорогу, по которой двигалось пять или шесть жгучих брюнетов, громко разговаривая на непонятном языке.

– Ты что, Саша?

– А? – вздрогнул он и очнулся.

– Кто это?

– Это? Зинкины квартиранты.

Когда я пришёл домой, солнце уже село. Над совхозом рдел закат. Из дворов соседней улицы слышались мычания коров и звон подойников.

Столовая закрыта, съестного у меня, кроме булки хлеба, не было, я вспомнил о договоре с Региной Кондратьевной и отправился к Шнайдерам за молоком.

Дом их был кирпичный, на два хозяина, причём половина Шнайдеров была оштукатурена и белоснежно окрашена извёсткой, а вторая половина не встречалась с побелочной кистью лет пятнадцать.

Регину Кондратьевну я застал только что вставшей с маленькой доильной скамеечки, которая была у неё в одной руке, во второй она несла полный подойник молока с шапкой пузырчатой пены.

Черно-пёстрая корова, зажмурив глаза, пережёвывала жвачку, вторая, уже подоенная красно-пёстрая симменталка, предавалась этому удовольствию лёжа.

Из сарая доносилось хрюканье явно не одной свиньи, топот копыт по деревянному настилу и мощные выдохи, похожие на выпускание пара паровозами. Запоздавшая курица бегала перед дверью, заглядывая в оставленную щель и стараясь в неё протиснуться. За забором в соседском дворе радостно вопили играющие дети.