Прошлая любовь

Чувствуя себя неспособным противостоять в одиночестве той моральной депрессии, которую поддерживала и возбуждала атмосфера соучастия, он сел на пароход и вернулся в Буэнос-Айрес, проехав по реке через Ивирароми, с опустошенной и грязной душой.

Но время, смягчающее боль, несет с собой и ошибки совести.

Через два года Моран, как мы только что видели, вернулся в Мисьонес, спокойный и уравновешенный.

III

Освежившись, хозяин дома вышел из шале и попросил у Аурелианы ключи от мастерской. Девочки снова окружили мать, чтобы посмотреть на хозяина.

– Босс! -повторила Аурелиана при появлении Морана.

Она снова увидела перед собой человека в рубашке, засученной до локтя, и сапогах, о континенте которых можно сказать, что они "не допускают ответа". В первые дни своей службы в доме Аурелиана была не на шутку напугана поведением хозяина, которое не было ни надменным, ни гордым, но едва ли бесстрастным в своей безопасности. В нем был весь он: лицо, фигура, походка, законченное выражение характера.

Он хихикал и смеялся, как все остальные; но даже когда он смеялся, было очевидно, что он смеялся по веской причине, без того, чтобы смех заставил его потерять хоть атом своей личности. Его лицо, будничное, чисто выбритое, с сильным подбородком, подчеркивало это впечатление энергии своими жесткими линиями древнего облика. Но характерной чертой его лица был контраст, создаваемый твердостью его выражения в сочетании с мягкостью взгляда. Удивительно было видеть, как Моран впервые улыбнулся; от этого человека, высеченного из стали физически и морально, можно было ожидать чего угодно, кроме мягкости его глаз, когда он улыбался. И это, если подумать, насколько нелюбезными должны были быть те самые пылающие гневом глаза, в значительной степени объясняло необыкновенную притягательность, которую Моран оказывал на тех, кто попадал в сферу его влияния.

Аурелиана, естественно, почувствовала его, позволив ему увлечь себя с закрытыми глазами.

Собственная грубость Морана, временами очень тяжело переносимая, казалась незаменимой и справедливой в его работодателе.

Его девушки тоже это чувствовали. Неподвижные и немые, когда он встречал их на пути или говорил с ними, они не отрывали глаз от его глаз, ожидая малейшего намека на шутку; и как только серьезность этого выражения растворялась в улыбке, которую мы знаем, существа светились от счастья, чувствуя, что этим единственным мгновением сполна отплатили за привычную для их работодателя твердость.