Прошлая любовь

В мастерской, впервые с тех пор, как он прошел через турникет, Моран почувствовал себя как дома. Это был его собственный дом, без всякой смеси привязанностей. Все говорило только с ним, он один все помнил. И его душа при виде скамьи плотника, стола механика, его печи распахнулась в улыбке, подобной той, что была на его лице. Эти инструменты, испачканные его потом, ждали его, верные, и только для него одного, висели в своих кольцах, чтобы снова начать работу.

Но если столярные инструменты оставались на своих местах, то механические инструменты были зажаты в углу стола.

– Я убрала их, сэр, – объяснила Аурелиана, – из-за утечек.

– Но я оставил тахо на столе", – предупредил Моран.

– Да, сэр, были, но ночью мыши их переместили. Их слишком много, сэр. Поэтому я разобрал инструменты и собрал их в углу.

Моран взглянул на крышу, чья сначала реечная, а затем покрытая цветными металлическими листами крыша напомнила ему о многих несчастьях.

По сути, крысы – или мыши, как говорят там, – укрывались в пространстве между крысами, и тотальная война, объявленная Мораном против крыс, всегда разбивалась об эту траншею наверху, которую они шли укреплять своими крашеными рогожами, асбестовыми бумагами и веревками.

– А приятель, сэр?

– Нет, спасибо, мне не хочется. Принесите кофе из боулинга и поджарьте его. Когда вернетесь, приготовьте его для меня.

И в своих дымчатых гоночных очках, которые Моран обычно надевал в часы большого света, он пошел вниз по склону холма вдоль бананала и в кустарник, нервно наслаждаясь удовольствием от ощущения того, что его рука снова сжимается в кулак с мачете.

Наступала ночь, когда Моран вышел из леса, его лоб вспотел, а очки он держал в руке. В течение трех часов он чувствовал себя счастливым, как пленный зверь, которого наконец-то выпустили в пещеру, и после трех часов восхитительного трения в темноте он высунул голову, чтобы обнюхать лес.

Натура Морана была такова, что он не чувствовал ничего из того, что создало между джунглями и человеком полное разделение, длившееся миллионы лет.

Он не был в них незваным гостем и не выступал в роли интеллектуального зрителя. Он ощущал себя и был элементом самой природы, с девиантной походкой, без идей, чуждых его осторожному шагу в горных сумерках. Это было пятичувствие джунглей, среди неопределенного мрака, сестринской влажности и живительной тишины.

Он снова обрел себя.