АлексАндрия

Даже двоечник и прогульщик, бывший или действующий, твердо скажет, что Пушкин – классик русской литературы и «наше все».

Почему бы, в таком случае, не посвятить ему новую «АлексАндрию»?

Кто-то, возможно, засомневается: а не рано ли – не подождать ли еще лет тысячу? На этот вопрос отвечает наука. Ученые доказали: способность к мифотворчеству и сказкосочинительству – неотъемлемое свойство человеческой психики. Люди творят мифы, не переставая – было бы кому записывать. И, кстати, полевые записи пушкинистов 30-х годов ХХ столетия показывают, что Александр Сергеевич даже тут обогнал своего македонского тезку.

В Псковской губернии он стал сказочным героем уже через сто лет после своей последней дуэли. Именно тогда филологи узнали от своих респондентов, что «Пушкин крестьянам волю-то и открыл!» (а вовсе не подписанный в 1861 году императором Манифест, как они думали).

Так что ждать еще тысячу лет автор решительно отказывается!

Вообще-то автор не сомневается, что каждый, кто неравнодушен к Александру Сергеевичу, сочиняет в уме свою собственную «АлексАндрию».

Автор даже мечтает увидеть когда-нибудь энциклопедию мифов и сказок о Пушкине, объемом не уступающую двухтомнику «Мифы мира».

Но кто записывать-то будет – Пушкин?

Книга I

Приключения Пушкина

Действующие лица и места действия:

Пушкин – наше все

Няня Арина Родионовна – подруга дней его суровых

Пегас, конь – крылья его гения

Михайловское – тот уголок, где он провел изгнанником два года незаметных

Тригорское – соседний уголок

Прасковья Александровна – маменька Осиповых-Вульф

Барышни – Осиповы-Вульф

Анна Керн – славны Лубны за горами

Генерал Керн – медведь

Лев – царь зверей

Пущин – первопроходец

Баба Яга – мимолетное виденье

Дубровский – не Байрон

?

Раз Пушкин собрался в лес на льва охотиться.

Няня ему и говорит:

– Ты, батюшка, первым делом на хвост его смотри. Если кисточка бутоном – значит, лев для охоты годится, а если цветком – ни за что не стреляй.

Взял Пушкин хлеба краюшку, пришел на опушку, а там – осень. А осень ему больше даже нравилась, чем львы. «Дай, – думает, – сперва тут похожу, вдруг рифма подвернется».

Бродил он, бродил под деревьями, листьями шуршал да шуршал – устал. Сел на пригорке, стал хлеб жевать да в поля поглядывать. «Унылая пора, – думает, – очей очарованье…»

Тут за спиной вроде как замурлыкал кто-то:

– Бонжур-р… бонжур-р…

Оглянулся Пушкин – а это лев!

Пушкин хлеб уронил.