АлексАндрия

«Пальну, – думает. – Вон Осиповы-Вульф у себя в Тригорском тигров настреляли!»

Хватился ружья, а вместо него – трость. Взял по привычке. Ох, тошно!

А лев рядом сел и горбушку сгрыз.

Покосился Пушкин на его хвост: кисточка на нем что лилия. И весь-то лев словно процветший: когти клевером, грива хризантемой, а морда – ирисом.

– Ты, Пушкин, царь поэтов, а я – царь зверей; выручай, брат, – говорит, – а то у меня стихи встали.

– Много ль написал?

– Две строчки всего:

Я вас любил. Любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем…

Ну, Пушкин и придумал остальное.

– А ты как определяешь, совсем угасла, или не совсем?

– Мне кисточка соврать не дает. Так-то она бутоном, а коли влюблен, – распускается. Вот и хожу: хвост лилией, а морда – ирисом; за версту все ясно.

– Ты, стало быть, по осени цветешь?

Лев кротко так на него глянул.

– Да почти круглый год…

Пушкин царя зверей по гриве погладил.

– Эх, – вздохнул, – я и сам, брат, вечно того… морда ирисом!

И пошел домой письмо писать.

* * *

У Пушкина в Михайловском сенокос неважный был. Как осень – Пегас недоедает. Только его и хватало до Тригорского дотащиться. Подойдет, бывало, с Пушкиным к дому Осиповых-Вульф, а младшие кричат:

– Экий у вас, Пушкин, аргамак!

Иной раз, правда, и соберется с силами, разгонится в поле, крылами машет… Тогда Пушкину приходила, конечно, на ум строфа-другая.

А летать Пегас не летал. Не мог. Пушкин оттого горевал. Думал на Пегасе за границу махнуть без документов.

Однажды к Рождеству Прасковья Александровна овса прислала. Пегас и воспарил.

Мороз и солнце – день чудесный! Пушкин как раз в Тригорское собрался с барышнями чай пить. Глядь – под ногами вроде как ель сквозь иней зеленеет! А еще пониже речка подо льдом блестит. «Ай да Пушкин…» – думает.

Холодно, боязно, и главное – очень чаю хочется.

Летит Пушкин – только рифмы в ушах свистят. Погода – природа, дворе – январе, мишура – вечера…

До Опочки «Евгения Онегина» закончил.

– Пегий, куда летим-то? – кричит.

– На Парнас, хозяин.

– В Грецию?!

А у Пушкина с собой ни чернильницы нет, ни пера, ни бумаги, ни денег. И лампа дорожная дома осталась. Опять же очень чаю хочется.

– Эй, Пегий, – кричит, – поворачивай в Тригорское! На высоте морозы – не розы, не дотяну до Эллады!

Так и не попал за границу.