От Кремлёвской стены до Стены плача…

Их, конечно, наказывали за это строго и сажали в тюрьму. Во время войны могли посадить за самую мелочь, унес четверть мешка ржи, а то всего полкило, могли посадить, как делать нечего.

Сажали в тюрьму – а куда деваться-то? Армию кормить надо, такую ораву огромную, рабочих на заводах, городское население кормить надо, а продовольствия не хватало.

В деревне никакой механизации. Создали машинотракторные станции, а работать некому. Подростки и женщины даже трактор не могли завести. А денег, конечно, никто не платил, паспортов тоже не было, не убежишь.

Брат Юра работал конюхом, а я ему помогал. Я на жеребятах, на молодых лошадях лихо ездить научился без седла. Молодые лошади мягкие такие. Бывает, на старой кобыле сядешь весной – так и отобьешь себе всю задницу, потому что у нее хребет такой с голодухи, как все равно на доске сидишь, всю задницу разобьешь. Потом привыкаешь и ничего не набиваешь, не подпрыгиваешь на два метра от лошади, едешь нормально.

Вот так прошло лето – особым миром для нас, детей, была речка.

Раньше на речке была плотина, воды в речке было много, потому во время половодья плотину смыло. Эта речка, Листвянка, была в ширину метров тридцать и впадала в р. Оку. Мелкая была речка, но в некоторых местах были темные глубокие омуты. А в половодье становилась, как взбесившийся зверь, разливалась. Все пойменные луга затопляла, а после половодья в пойме ил откладывался, почва удобрялась, и луга были отменные. Половодье на реке особенно занимательное зрелище: вот сарай плывет, туалет, какое-нибудь бревно, старые ворота, стулья и часть стола. И все это по речке в Оку несло, а из Оки – в Волгу. Часто выходили смотреть, когда уже половодье начинается, ждешь.

Потом Пасху ждешь, она после половодья наступала. Любил я этот праздник. Хоть и церкви не было, но бабушка куда-то ходила, куличи святила. Принесет в платочке завязанные яйца, кулич, пасху. А все сядем за стол. Дадут нам кусочек кулича, пасхи и по яйцу. Напекут они с мамой пироги с капустой, с луком, с картошкой или еще чем-нибудь.

И праздновали.

У бабушки на полке образа стояли в красном углу. Особенно мне нравилась икона Скорбящей Божьей Матери, она о всех нас скорбящая и плачущая, а мне было ее жалко. Перед иконами лампадка горела потихоньку, все время была зажжена в углу. Тихо бывает ночью, а лампадка горит, освещает, наполняет избу каким мирным чувством, все спят.

Летом ночи короткие, чем свет ни заря, все уже на ногах. Бабушка печку истопит. Мама принималась шить.