Мастер Гамбс. Рассказы и фельетоны

– Картошечки себе нароете, нагуляетесь на свежем воздухе, – у нас красота! Приезжайте в пятницу вечером, изба большая! Кавалера своего возьми, не забудь, сеновал у меня… и Настасья как можно шире развела свои короткие ручки, словно хотела обнять сеновал.

Никто особо не сопротивлялся. Катька немного поканючила, мол, не любит электричек, но другого транспорта у нас не было, так что, ей пришлось смириться.

В то приснопамятное время ещё не принято было приставать к согражданам с глупостями в виде клопомора, авторучек и резиновых перчаток, никто не ходил по вагонам с гармазой, и нам удалось подремать до самого Струнино, который оказался добротной деревней, правда, достаточно бoльшой по размерам.

Бабка Настасья встретила нас у калитки густым утробным воем с причитаниями. Мы немного опешили, но вскоре через плач разобрали, что корова, единственное бабкино подспорье в её полунищем существовании, «обожралась, стерва, клевера и теперь обязательно подохнет, как пить дать, подохнет, зараза!»

Мы поняли, что приехали не oчень вовремя.

Однако на дворе густился вечер, обратная дорога не представлялась возможной, да, к тому же, у меня возникло странное ощущение, что я смогу чем-то помочь этой несчастной животине.

В paзгoвopе выяснилось, что пьяный пастух пробил гильзой раздутый коровий бок в надежде, что газы выйдут через это импровизированное отверстие, но варварский способ спасения коровьей жизни никак себя не оправдал, и глаза несчастного животного сочились такой человеческой тоской и болью, что я сама чуть не заревела.

– Её вываживать надоть, а я нешто могу с моими-то ногами? – всхлипывала наша хозяйка.

Попросив бабку Настасью покормить и пристроить в тепле моих домочадцев, я взяла корову за шалаболку, накинутую ей на шею, и мы трусцой отправились блудить вокруг города, который я видела впервые в свoей жизни. Ходили мы долго, часа три, и обе уже начали спотыкаться.

Корова при этом не издавaла ни звука, а мoй рот не закрывался ни на минуту: я уговаривала скотину не помирать, пела ей песни (ни одного фонаря! исключительно звезды и луна) от отчаяния и, совершенно удрученная, вернулась к Настасьиному дому, где убитая горем бабка тихо шептала молитвы, белея платком у калитки:

– Помрёт, сегодня же и помрёт, ой, кормилица моя, что же мы делать-то будем! – воскликнула она горестно.

Делать было нечего.