Ниже мёртвых. Сибирские рассказы. Часть первая

Прошёл по комнатам, заглянул в ванную, вышел, зажимая нос и втолкнул меня домой.

– Чего? Померла? – спросила я с интересом.

– Вызывай, короче… всех. Она живая. Но тебе туда не надо.

Через некоторое время сбежалась уйма народу… И я высунулась из-за двери, глядя, как выносят на носилках голубовато – серую бабу Тоню. Люди с любопытством обсуждали увиденное. Одни возмущались, что мы сломали дверь, другие, что шумим и спать мешаем. Никто не поинтересовался, почему пропала бабушка, как она могла пролежать в ванной столько дней и никто кроме нас не кинулся.

Меня это возмутило и я высказалась в толпу народа.

– Я жалею, что умер Гоголь. Потому что, если бы он был жив, ему нужно было ехать сюда.

Сосед, подросток с голым торсом и короткой шеей, вечно слушающий рэп на всю улицу, заржал.

– Чо ему делать тут?

– Писать продолжение «Мёртвых душ». Пиши – не хочу!

Конечно, никто меня не понял, и я ушла собирать мужа на работу и заворачивать ему забутовку.

Оказывается, баба Тоня всё это время пролежала в ванной, где упала, принимая душ, и не смогла встать.

Её увезли и она, вскоре, умерла в больнице. От неё пришли тараканы, потом мыши, с которыми я боролась месяца два… Потом нашлась бабкина троюродная сестра, сделала ремонт в квартире и выветривала вонючее жилище покойной около лдвух месяцев. Коты рассосались, в квартиру заехали новокузнецкие ребята с ребёнком и жизнь снова встала на вечные рельсы.

Но мне казалось, что бабка получила за Колька, не иначе.

Должна же быть хоть какая-то высшая справедливость!

Семистрельная

Мы семейно любили экзистенциальные темы. Призраки, ходящие по квартире и стучащие « бамбушками», летающие вещи, могильная землица в серванте, след от пропавшей монашки на полу, заботливо укрытый чехословацким паласом… Матушка моя обожала нагонять жуть и сама страшно её боялась. А я привыкла с детства. Моя мощная бабка, наследница коломенских старообрядцев, ещё пятилетней водила меня на похороны.

Хотя похороны и поминки были постоянным явлением моего чуть ли не молочного детства, я помню только одни, на Рогожской заставе, как мы собрались тогда с незнакомыми старухами в единоверческой церкви, где меня крестили грудным младенцем. Это был восемьдесят четвертый год, я была страшно молода, а бабульки вокруг просто собрание мумий. Я помню настоящую поминальную кутью из разопревшей полбы с медом и черными надутыми изюминками.