О вчерашнем – сегодня

Для этого мы выкопали под крутым берегом углубление, подобное боковой нише в мусульманской могиле и, наполнив наши сосуды молоком, поставили туда. На следующий день на поверхности молока уже скопился толстый слой сливок.

Ещё через день-два нас уже не устраивали просто сливки.

– А знаешь, – сказал Бакир, – самое вкусное – это варёные сливки!

Я знал, что такое варёные сливки, которые доставались нам очень редко, да и то чуть-чуть.

– Эх!

– Мы это сделаем, – сказал Бакир, – разве мы хуже других, чтобы командовать целым стадом коров и не поесть варёных сливок?!

Оказалось, что это не представляет никакой трудности, надо только молоко предварительно вскипятить.

Уходя, мы поставили в нашу пещеру у берега уже кипячёное молоко. К нашему приходу на следующее утро отличные варёные сливки уже готовы.

С этого дня нашей основной пищей стали варёные сливки. Хлеб с картошкой или пшённую кашу используем только для того, чтобы разнообразить меню. Время от времени Бакир делает и катык из неснятого молока.

Билнак тоже пьёт молоко досыта…

– Свежий воздух пошёл тебе на пользу, Мирсаяф, – сказала мне однажды мама, – похорошел…

Я уж не говорю, что дело тут не только в свежем воздухе, Бакир предупредил:

– О молоке знаем только ты да я!

То, что от этих пригнанных на убой коров можно получить немало молока и масла, по-видимому, не входило в планы хозяев: мы доили их, сколько хотели, на это никто не обращал внимания.

До самой поздней осени мы наслаждались сливками. Ясное дело, были, наверно, и такие дни, когда мы мокли, мучились под холодными дождями.

Но, по-видимому, раз были сыты, это не особенно беспокоило нас.

Когда начались дожди вперемешку со снегом, пастьба прекратилась. А вскоре, когда я проснулся утром, меня даже ослепило: всю землю покрыл белый-белый снег. Выхожу к воротам, а мне навстречу идёт Габдрахман – сын самого близкого нашего соседа, кузнеца Ахмади.

– Эх, брат, – говорит он мне, – хорошо на таком снегу зайцев травить.

– И правда. Давай возьмём Билнака и сходим на Аръяк.

Билнак, услышав, что упоминают его, даже стал визжать от радости. И слово «заяц», видно, запало ему в уши, – из себя стал выходить от восторга. Хоть и не может сказать словами, всеми своими движениями, выходками даёт понять: «Пошли скорее!»

Когда мы ходили со стадом, я любил обманывать его: «Вон, мол, заяц!» Он, по-видимому, ещё не видя зайца, ощущал его запах – обнюхивая следы, оставленные длинноухим, бывало, обегает весь луг.