Среда Воскресения

О приближении которой Илии Дону Кехана стало каким-то образом известно даже больше, чем он желал о ней знать: что эта женщина явилась за влюбленным в нее Идальго. Что сейчас она была в своем праве любви, которое превыше всех прав человека.

Другое дело – с этого мига (чуть раньше или чуть позже) он уже не совсем человек; но – и это не остановило бы женщину.

Более того, эта женщина (кроме рыцарственного Идальго) пришла еще и за Илией Доном Кехана (я бы отметил здесь сходство с той смертью, что когда-нибудь приходит за всеми; но – как нам известно, смерти – нет, а эта женщина есть), поскольку считала себя (и действительно таковой являлась) Вечной Женственностью его сердца… Так, может, затем сердце и вышло, чтобы оставить себя ей? У меня нет ответа.

А потом сердце отпрянуло от двери. Сердце отступило за спину.

Сердце спряталось за Илию; вчера он расстался с этой женщиной навсегда – причем (что особенно умудрено): он позволил ей (а она – позволила ему «позволить») бросить его, а сегодня она сама (как Стихия – безо всяких объяснений) пришла за его сердцем.

Я ничего не объясню тебя! -

Когда-то мне любимая сказала,

Что только для себя меня любила:

Все остальное сам по мере сил

Я брал себе у жизни запредельной…

– Какая такая запредельная жизнь? Не знаю никакой запредельной жизни! У всего есть предел, даже у меня, – мог бы на все это заявить вороний вопль за окном (а он знает, о чем говорит: перед вестником отступают пределы; но – и сам он всегда в пределах вести), – и здесь вороний вопль был (бы) всего лишь (как и женщина в своем праве) почти прав.

А вот он, Илия Дон Кехана? Он перед нами (как перед зеркалом.

Илия Дон Кехана есть человек, который закинул ногу – даже не на небо, а за небо. Потому – он прочно стоит, потому и не покачнется.