Города и моря

Меня поставили на так называемую «собачью вахту» – с шестнадцати до

двадцати часов днем и с четырех до восьми ночью. В напарники дали того самого

вахтенного матроса. Основной достопримечательностью его лица

были огромные негритянские губы. Про себя я сразу окрестил нового

товарища Полем Робсоном.

Пока мы знакомились, из транслятора раздалась команда:

– Вахтенным мачту рубить!

Я заметался. Робсон прищурился. Понял, что перед ним новичок.

– Давай, молодой, за мной, бегом!

При проходе под речными мостами высокие судовые мачты нужно опускать.

Делается это просто – с помощью ручной лебедки. Разумеется, я этого не знал.

…Матросские обязанности несложны. Ночью вахтенный поднимал в половине

четвертого. В четыре докладывал на мостике о заступлении на вахту. (В первую

ночь случился конфуз. Я почему-то решил, что докладывать нужно по

трансляции, нечаянно врубил громкую связь и разбудил полпарохода. Старпом

тогда ничего не сказал…)

Ровно в пять минут пятого уже полощешь огромную веревочную швабру

в мутных водах Амура, выжимаешь ногами на металлической решетке – и

вперед! В моих услугах нуждались – нижняя палуба, верхняя палуба, галерея

и тент – все затоптанное и заплеванное пассажирами до последней степени.

Толстогубый напарник под разными предлогами от работы увиливал.

В восемь утра, когда я, отставив швабру, любовался чистотой и порядком,

появлялся старпом. Хмуро осматривался и произносил:

– Это не палуба, а картина Айвазовского.

Боцман тоже меня полюбил. Во время дневной вахты подыскивал интересную

работу. То под паёлы, загонит воду вычерпывать (паёлы – это настил нижней

палубы), то красить, сука, заставит в закрытом помещении.

Но и я доставлял немало хлопот. Чуть не угробил судовую шлюпку.

Перепутал борт швартовки, не поднял плавсредство на борт – в результате

«Пржевальский» лишних пятнадцать минут маневрировал перед пристанью

Комсомольска-на-Амуре.

На маленьком таежном портпункте толстая бабка – береговой матрос, глядя,

как я мучаюсь с причальным концом, пожалела молодого:

– Ты, милок, веревку-то не в эту дырку суй, а в ту!

– Это не дырка, бабка, а клюз, – гордо поправил я.

На одной из швартовок на корму вышел старпом. Посмотрел на мою суету,

потом взял грязный металлический швартовый трос и чистыми белыми руками

намотал его на кнехт. Ни слова не сказав, удалился.

В каюте я жил один. Но иногда подселяли моториста.