Последний классик. Том второй

Дождливым утром, наконец,

К причалу медленно пристали,

Под стук измученных сердец.

Сошли по сходням с парохода.

И вот Одесса перед ним.

В ней явно, что-то происходит.

В ней кто-то яростно гоним.

Из слухов, тайных и открытых,

Он узнавал, что там и тут,

Евреев множество убито,

Что их в Одессе, всюду бьют.

Но, не хотелось верить сплетням,

Спешил он истину узнать.

И всё же, явный запах смерти,

Не мог поэт, не ощущать.

Войдя в редакцию журнала*,

С которым Бунин был знаком,

Евреев встретил там немало

С венками траурными, он.

    Войдя в редакцию журнала* – журнал «Южное обозрение».

62

Спешит друзей увидеть Бунин.

Пошёл с ним Нилус к Куровским.

Толпа вопила рядом с ними,

Зловещим рёвом, не людским.

Все, что-то громко восклицали,

Чего-то жаждала толпа.

Там, где еврейские кварталы,

Внезапно началась пальба.

Туда же, люди поспешили,

Продолжив возгласами путь.

От Куровских, друзья решили

И к Буковецким заглянуть.

То там, то здесь, уже стреляли —

Ходить по улицам нельзя.

У Буковецкого узнали,

Что грабят босяки базар.

Они сидели, как в осаде.

На улице же, за окном,

Творилось, что-то, вроде ада

И раздавался чей-то стон.

63

Одни бежали, а другие

За ними шли, стреляя в них.

Спешили спрятаться живые,

Но догоняя, били их.

Евреев, лавки разрушали,

Открыто грабили дома

И их товары забирали,

За что-то громко их кляня.

Повсюду крики, плач и стоны

Проклятья страшные слышны.

Всё это было недостойно,

Противно, мерзко для души.

Откуда эта злоба многих,

Соединённая в порыв

Толпы, сознанием убогим,

Вдруг прорвалась в жестокий взрыв?

Всё это, явно не от бога

Не дал бы, людям он пропасть.

Не зря, в тех страшных днях, тревога

За Русь, в поэте, родилась.

64

Ведь гибло то, чем восторгался

Поэт, то, чем он дорожил.

Он с первым поездом умчался

В Москву, которую любил.

Ноябрь весь и весь декабрь

В Москве жить Бунину пришлось.

Там воздвигали баррикады.

На каждой улице был пост.

Вооружённые дружины

Таились где-то, по углам.

И иногда, неудержимо

Стучали пулемёты там.

На Пресне зарево вздымалось —

Пылала фабрика вдали.

Снаряды пушек разрывались

Там, где и люди быть могли.

Но сколько было жертв, об этом

Никто, нигде не говорил.

Молчали дружно все газеты,

Видать им цензор запретил.

65

В Москве, в те дни с семьей, жил Горький.