Мои волки. Любовь истинная и нет

В такой позе Гору удобно меня ласкать, а мне – получать наслаждение.

Обе его руки опускаются вниз, чтобы работать над моим удовольствием. Пальцы повсюду: теребят клитор, раздвигают половые губки, наполняют лоно. Кричать нельзя. В коридоре за тонкой стенкой слышатся голоса и шаги, кто-то проходит мимо двери в чулан, и – о, предки всемогущие! – хоть бы это была не служанка Освальда. Вдруг горничной понадобятся коробки с порошками, на которые я сейчас опираюсь голой задницей? Что, если шум, доносящийся из кладовки, привлечет внимание гостей?

Мы, два идиота, совсем потеряли голову – устроили разврат на дне рождения вожака, в доме, полном волков, в каморке, не запирающейся на ключ.

Если нас застукают, скандал разразится грандиозный.

– Гор, пожалуйста, – искра благоразумия заставляет упереться любовнику в грудь, но оттолкнуть альфу как попытаться сдвинуть кирпичную стену. В ответ на мое сопротивление пальцы начинают вбиваться быстрее, яростнее, и я вынуждена закусить ребро ладони, чтобы не заорать во все горло.

И в этот момент – момент, когда я содрогаюсь в оргазме, насаженная на пальцы Гора, дверь за спиной любовника бесшумно приоткрывается, полоска света прорезает чуланную тьму, и в узком пространстве мелькает силуэт. Ужас наполняет грудную клетку – нас поймали с поличным! – но оргазм, как волна цунами, неотвратим. Я закатываю глаза, однако прежде успеваю узнать чужака, замершего за дверью. Он смотрит.

Жадно впивается взглядом в мое лицо, искаженное мукой блаженства, и его ноздри раздуваются, втягивая запах совокупления.

* * *

Позже, приводя себя в порядок и вместе с Гором отправляясь на поиски именинника, я прокручиваю в голове этот эпизод. Эштер за нами подглядывал. Больше всего меня волнует не этот факт, а реакция моего альфы: страсть не настолько снесла ему крышу, чтобы он отключился от происходящего. Оборотни невероятно чувствительны к звукам и запахам.

Никогда не поверю, будто Гор не услышал, как поворачивается дверная ручка, не уловил легчайший сквозняк – движение воздуха, просочившегося в затхлый чулан. Не почувствовал запах угрозы – постороннего возбужденного самца. Тогда почему он не обернулся к непрошеному наблюдателю, не рявкнул со злостью, приказав убираться? Почему позволил глазеть? Хочется спросить, но поднимать эту тему кажется глупым, да и неловко. Но я думаю о случившемся.