М.Ю.Л.

В одной этой рукописи вся моя суть и заключается[5 - « – И небось в этом узелке вся ваша суть заключается? – спросил черномазый. – Об заклад готов биться, что так, – подхватил с чрезвычайно довольным видом красноносый чиновник, – и что дальнейшей поклажи в багажных вагонах не имеется, хотя бедность и не порок, чего опять-таки нельзя не заметить. Оказалось, что и это было так: белокурый молодой человек тотчас же и с необыкновенною поспешностью в этом признался». (Ф. М. Достоевский. «Идиот». Разговор Рогожина и Мышкина).

]. А иногда мне даже кажется, что я перестал быть собой и превратился в придаток к написанному тексту. Так что есть я или нет – теперь не так уж и важно, а вот рукопись – она должна существовать.

– Разрешите взглянуть?

Михаил охотно передал высокому папку, в которой обнаружилась скрепленная кипа бумаг – страниц этак в четыреста. Высокий с удивлением заметил:

– Это что же – всё от руки написано?

– В Швейцарии нам не разрешалось пользоваться компьютерами.

Поначалу это довольно сильно напрягало, но, поверите ли, привыкнуть к отсутствию компьютера можно довольно быстро.

– Отчего не поверить. И все же это удивительно: читать – сегодня! – от руки написанный текст! Всамделишная рукопись. Правда, почерк у вас, надо сказать, прекрасный.

– О, в этом у меня настоящий талант, я прямо-таки каллиграф, прямо-таки Лев Мышкин.

– Несомненно. Ну а сам-то роман кто-то уже читал?

– Мой лечащий врач хотел прочесть, но он просил меня писать по-немецки или по-французски, а по-русски, сами понимаете, он не читал, как и другие пациенты.

А по-немецки я писать пробовал, но у меня плохо получалось.

– А по-русски – хорошо?

– По-русски – хорошо.

– Вы, как я вижу, о своем романе довольно-таки высокого мнения.

– Какой же писатель будет невысокого мнения о собственном произведении? Иной еще только первые пробы пера делает, а туда же – напечатайте, говорит, меня тиражом не менее чем в миллион экземпляров, да еще нобелевскую премию вручить не забудьте.

А не вручат или даже не напечатают – зажимают, значит, гения. Другой – еще хуже. Годами пишет, ничего не выходит, отовсюду одни щелчки получает; уже ото всех, от кого только можно услышал, что он графоман, а все равно надеется, что раздастся звонок, книгу его напечатают все тем же миллионным тиражом и вручат все ту же вожделенную нобелевку. Нет, писатели – народ в своем самомнении упорный.