Казанский альманах 2019. Коралл

«Я безобиднее цветка…»

Я безобиднее цветка,

беззлобней молока и хлеба,

стою один, как перст под небом,

слегка хмельной от ветерка.

Я слишком прост и незатейлив,

и бескорыстен, как вода,

кому я нужен?

Рвать без цели…

На то есть случай и судьба.

«Я иду по ласковому клеверу…»

Я иду по ласковому клеверу —

огоньки-ромашки на ветру…

Если в тебя, Господи, поверю я,

то землю эту разлюблю.

«Живу я наугад…»

Живу я наугад,

и нет милее лета,

а млечный звездопад

всё льёт и льёт свой свет.

Уютно и легко

под этой звёздной крышей,

и некто правит всем

так ловко и светло.

Ему всё знать дано,

на то он и Всевышний…

А мне что в лоб,

что по лбу – всё одно.

И он приходит к нам,

как ходим мы в кино,

и я играю роль

старинную, былую,

шарманщик и певец,

бродячий музыкант,

я под шатром небес

о многом не взыскую,

я трагик по душе,

но шут в кругу повес.

Летают облака,

как бабочки в капусте, —

их доля нелегка,

и век их невелик,

но, возрождаясь вновь,

становятся искусством,

и красотой сквозь них

проступит Божий лик.

«Нужны литые тормоза…»

Нужны литые тормоза

и безотказные колодки,

чтоб не свихнуться от стиха

и не попасть в дурдом от водки.

Особенно когда один,

а поезд по уклону катит.

Вот тут и думай, и суди…

а под откосом тошно станет.

«Закат стоял иконостасом…»

Закат стоял иконостасом,

где отражался солнца лик,

и день молился перед Спасом,

что он уходит, как возник.

И вечер, вставший на колени,

свой звёздный принимал досуг

и, обнажая даль творенья,

взял свет луны из Божьих рук.

«Луна в пруду цветёт и тает…»

Луна в пруду цветёт и тает,

и лепестки бросает в рябь,

и так неспешно отцветает,

когда зари светлеет взгляд.

Какая дивная покорность

цвести, рождаясь, отцветать,

и встретив свет другой, спокойно

как дар неведомый принять.

Ахат Мушинский

Пока нас крылья держат и несут

послесловие

Как-то наводил я порядок в своих бумагах и обнаружил две подборки его стихов. Одна, отпечатанная на машинке, в папке с тесёмочками, другая – рукописная, в общей ученической тетрадке.

Почерк в тетради крупный, размашистый, почти без помарок, а над листами в папке потрудилась старенькая, известная мне испокон веку пишмашинка «Москва» со сбитыми литерами и пересохшей чернильной лентой.