Кукушкины детки

То есть как не читал? Да я его раз двадцать прочел и весь наизусть знаю… Можно читать хоть тысячу раз и не понять ничего.

Ты не расстраивайся, Илюш, не надо, не попадайся на эту дурацкую удочку. Это в ней гусаки горского гиперборейства гогочут – безоглядная вера только в себя. Она же в этом Достоевском наверняка что-то смутно кавказское углядела, родовую масть в «Преступлении и наказании», левират в «Братьях Карамазовых»…

Да, но при этом иметь такой вид знатока. Постоянные анекдоты из жизни художников, друзей мужа.

Совсем как-то глупо и неорганично: связала мужу теплый гульфик… И что?

Пытаешься создать нелепое впечатление, что запанибрата с советской богемой? Не поверю. Это дело почтенных художников – постоянно муссировать член: призывать его, заклинать, мять и резать на части и держать его на устах. Но ты-то куда?

Нет, ну, положим, когда она в общем разговоре за столом, забыв обо всем, увлеченно устанавливает на попа неустойчивый, косо срезанный конец колбасы… Это другое дело.

Это, можно сказать, коренное, это идет из глубин. Тут подлинный пиетет всего существа перед чем-то серьезным и важным, а не декоративная сексуальность: спать с мужчиной? – о да, это весьма увлекательное занятие, но – утомляют…

ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ГОРЫ С НОЧЕВКОЙ

Постепенно далекое море слилось с вечереющим небом. На горы упала прозрачная дымка и стала пульсировать в тихом движении ветра. Потом ветер стих, краски тоже поблекли. Все осталось как будто без цвета, играло в ленивые прятки, и лишь нагло светился костер.

Пахло дымом и жареным мясом. Дым шел к небу. Мы капельку выпили. Поднималась луна. Ее луч показал, где кончается море. И все прояснилось внутри перламутровой ракушки гор.

Сцена интересна по композиции: Илья с Дарьей – у самого края обрыва. Напряженно молчат. Чуть подальше – все остальные. Болтаем о звездах. О, непомерность Илюшиных сантиментов – на него вдруг нашло, рядом с Дарьей, беспричинное чувство радости и обновления.

Захотелось уйти в это чудом открытое небо. Эта ночь и луна… ее свет растворил его душу, глаза увлажнились. Ночь проросла изнутри. Я вынашивал свет этой ночи давно, носил, как ребенка, в себе, и теперь вот он вышел наружу. Надкуси этот плод, насладись его сладостным соком…

– Будем всю зиму в Москве вспоминать, – сказала вдруг Дарья, и на Илью тут же нахлынули воспоминания. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему.