Шарманка. Небесные верблюжата

Стороной проходит старая девушка, одинокая, чистая, странно-оригинальная; такими бывают только независимо-одинокие.

Легкие, чуть касающиеся до всего мысли. Вдоль стены молчаливо-четырехугольные глухие ниши, за нишами в каждую легла тень – это неважно; по лицу красной казенной стены что-то льнет, и молчит, и думает…

А вот это прошел, наверное, ученик консерватории, он будет у себя дома долго играть в сумерках чистые, холодные, детские гаммы.

Проходит спешной походкой учительница, ноги дергают короткую юбку. На стене – брызги от экипажей.

Что же? И еще? Все идти без конца? Уже ноги болят. Я опять поворачиваю, иду теми же улицами, нигде не скашивая, аккуратно огибая все углы. Что-то чистое и возбужденное следует за мною до дверей моей комнаты. В комнате что-то голубоватое скользит по светлым пустым стенам.

Броситься скорей одетой на кровать. Засыпаю от усталости, но чувствую: синеют окна. Сливается. Ноют приятно ноги. Где-то играет шарманка.

Песни города

Было утро, из-за каменных стен

гаммы каплями падали в дождливый туман.

Тяжелые, петербургские, темнели растения

с улицы за пыльным стеклом.

Думай о звездах, думай!

И не бойся безумья лучистых ламп,

мечтай о лихорадке глаз и мозга,

о нервных пальцах музыканта перед концертом;

верь в одинокие окошки,

освещенные над городом ночью,

в их призванье…

В бденья, встревоженные электрической искрой!

Думай о возможности близкой явленья,

о лихорадке сцены.

……….

Зажигаться стали фонари,

освещаться столовые в квартирах…

Я шептал человеку в длинных космах;

он прижался к окну, замирая,

и услышал вдруг голос своих детских обещаний

и лихорадок начатых когда-то ночью.

И когда домой он возвращался бледный,

пробродив свой день, полоумный,

уж по городу трепетно театрами пахло,

торопились кареты с фонарями;

и во всех домах многоэтажных,

на горящих квадратах окон,

шли вечерние представленья:

корчились дьявольские листья,

кивали фантастические пальмы,

таинственные карикатуры –

волновались китайские тени.

В каменной табакерке города ежедневно играет музыка.

Утро, восемь бьет. Зябнут свечи в темных квартирах. Просыпаются гимназисты. Повторяют зябко уроки. Двенадцать бьет. Белые торжественные печи. Белые потолки, лепные и удаленные. Высокие, торжественные лестницы. Холодные мысли городского мозга.

В четыре часа пробегает с лестницей черненький фонарщик; заводит вечерний огненный вальс, высыпает блестки.