Искусство не может быть прекрасным

Я стоял и смотрел ему в спину, пока его силуэт не осветили яркие прожекторы. Себастьян оставил его, доведя до нужной точки. Когда же Эдгар остался один, то стал готовиться к началу второго акта, но тут я заметил что-то странное. Аккуратным и быстрым движением он вытащил из ушей слуховые аппараты и сунул их в карман пиджака. Выходит, когда он играет, он не слышит и не видит одновременно? Я оторопел окончательно.

Не знаю, мне казалось, что удивиться больше я просто не мог, но оказалось, что зря. Во втором акте он должен был играть произведение Вольфганга Амадея Моцарта – «Дон Жуан», но вместо знакомых нот я услышал совершенно новое и незнакомые.

Мой рот вновь приоткрылся, но вдруг раздались уже знакомые тяжёлые шаги Себастьяна. Он подошёл ко мне с блокнотом и ручкой.

– Не похоже на Моцарта, да?– задал он мне риторический вопрос.

– Это отклонение от программы… вы о нём знали?

– Эдгар бывает непредсказуем и не всегда отчитывается передо мной. Я не слышал этой композиции, делаю ставку, что он импровизирует.

– Импровизирует?

Всё, вот тут точно дальше некуда! То, как точно, как чётко и без фальши Эдгар Блэк играл сейчас, совершенно не вписывалось в рамки импровизации. Я вновь посмотрел на скрипача, не зря его называют виртуозом. Я даже не мог предсказать удивление зрительского зала и даже хотел увидеть всех этих людей. Что они думают об этой новой композиции скрипача?

Продюсер же казался спокоен и непоколебим. Конечно, он ведь больше знает о характере и способностях своего подопечного.

Думаю, что он и записывает на слух сейчас не всё, предполагая, что Эдгар, играя, запомнит всё сам.

Вдруг рядом образовался стул, Себастьян предложил мне присесть. Я так и поступил, потому как ноги подкашивались. Сам продюсер остался стоять и торопливо продолжал записывать эти ноты в блокнот. Я заметил в некоторых местах пробелы, но большая часть была записана не самым аккуратным подчерком на неровных линиях, прочерченных в блокноте от руки.

Вообще я сомневался, что кто-то из них позже воспользуется этими записями, почему-то мне казалось, что у Эдгара это что-то спонтанное, что быстро отпустит, а для Себастьяна Адамса это просто долг – записывать каждую новую идею скрипача.

Когда это чудо импровизации закончилось, Эдгар сделал долгий поклон под бурные аплодисменты зрителей. Я же сидел, не в силах сделать с собой хоть что-то. Я хотел встать, но вместо этого прилип к стулу намертво.