Ненависть навсегда

Затем Глеб, стараясь не совершать лишних движений, поднял взгляд на тюремщика – худого, но жилистого человека, из щек которого, как пыль, сочилась двухдневная щетина. Из-за искривленной осанки его голова находилась несколько в наклоне. Нос, и без того орлиный, с нижнего ракурса выступал, как утес, а широкие ноздри выпускали воздух настолько мощными рывками, что даже щетина усов приходила в движение. Глаза его постоянно мигали – это выдавало взрывной нрав тюремщика. Вообще-то, Войнов Глеб еще у ворот понял, что к этому человеку бесполезно обращаться.

Глеб повернулся назад к Дежурному, но тот опередил его:

– Имя? Фамилия?

– Войнов Глеб. – «В документе сложно, что ли, прочитать?»

– Полных лет?

– Семнадцать.

– За что в колонию несовершеннолетних направили, понимаешь?

Глеб кивком выразил понимание, но оказалось, от него ждали только устных ответов. Пришлось произнести:

– Да.

– За что?

– За плохое поведение.

– Конкретней. – Дежурный по-бычьи вытянул шею, и эта грубость подняла дух сопротивления.

– Если нужны конкретные объяснения, прочтите в документах. – Не успел Войнов Глеб договорить, как к нему, точно сорвавшийся с цепи пес, подлетел тюремщик.

– Слышишь, ты, щегол! – Табурет дрогнул от удара. – Разговаривай уважительно! Ты теперь не со своей потаскухой матерью обращаешься!

– Никогда не упоминай мою мать!

Глеб и сам не понял, как, подскочив, оказался напротив пышных усов и клювоподобного носа, но в ту же секунду отчетливо ощутил боль в животе.

Согнувшись пополам, он опустился назад, не находя возможности стоять на ногах. Перед взором возник пол, собственные колени. Чужие кожаные сапоги находились совсем близко. Боль не позволяла пошевелиться. Не видно, что происходило сверху, хотя по голосу Дежурного можно было догадаться.

– Убери дубинку, Повислый! Отставить! Я сказал: отставить! Паренек нам понадобится со своей дерзостью! – Сапоги тем временем подступили ближе, и Дежурный гаркнул как можно строже: – Ты команду слышал, Повислый?!

Тюремщик по прозвищу Повислый издал страшный звук горлом – то ли прохрипел, то ли прорычал, и, выражая явное недовольство, убрал дубинку.

– Ничего, – процедил он, – сукин сын еще получит свое.

В ту же секунду Глеб почувствовал прикосновение рук к плечам, они грубо выпрямили его на табурете. Но ненадолго. Мышцы на животе свело судорогой, и туловище согнулось само по себе, как чемодан.