Безымянное имя. Избранное XXI. Книга стихотворений

Всё вернется на прежние тропы.

Мирозданья невидимый ход,

кочевая звезда – кочевого костра отраженье.

Кто постиг бормотанье весенних ручьёв

и свободы осмысленный свет?

Кто дробящий напев табунов

провожал под струны перебор затуманенным взглядом?..

Вы ошиблись, правитель родов и сановный поэт!

Ну и что? – где ошибка, где истина…

Нет её, да и не надо.

Это время гремит, низвергаясь, но нет перемен,

ибо все неизменно —

плач ягнёнка, призыв жеребца и смех молодухи.

Молчаливый старик оглядит, не привставши с колен,

весь свой мир —

и увидит забытые руны, затекшие руки.

Что – союз государств?

Мимолётных влечений игра

в древней пляске за власть – лишь младенчество краткого ига.

О, певец Калыгул, пусть подули иные ветра,

всё – солжёт,

не солжёт лишь надежды изустная книга.

А она говорит, что деяний людских не поймёт

и не примет природа:

спокойно осенний ковыль догорает,

если русский придёт, то его неизбежен исход —

минет год или тысячелетье,

ибо Время – никогда ничего не теряет.

Для чего, Колпаковский,

ты склоны над Верным лесами одел?

Для чего, сын султана Чокан,

степь живую ты с книжной сравнил Илиадой?

Есть предел – все мы вместе ошиблись,

и наша мечта – не у дел:

лес посаженный вырос и высох – и вновь зашумел.

Твой бессмысленный ветер, свобода,

над могильной оградой звучит

надмогильной наградой…

Цирк «Молодая Киргизия», 60-е годы

Александру Баршаю

В довоенном цирке деревянном, где легко сбываются мечты,

пели «а я еду за туманом» – и цвели бумажные цветы.

Партия с правительством решили вырастить лозу на пустыре,

у социализма на вершине, на чумном заброшенном дворе.

Господи, откуда знать тогда нам, как легко стирают в пыль года

всё, за что платили чистоганом тот, что молод, та, что молода!

Если и не знали, что ж такого – жаль, бессонны времени труды.

Чёрный конь Никиты Кочакова!.. Новака летящие пуды!..

В золоте и газе мавританки! Дромадеров тягостная прыть!

А по клеткам дышат минотавры, и нельзя вчерашнее забыть.