Не книга имён. Классики и современники

Пора, однако, честно признаться хотя бы самим себе, что далеко не всё творчество Венедикта Ерофеева равнозначно.

К примеру, пьесу «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора» можно смело, без урона её чести и достоинства, причислить к весьма распространённому ныне жанру «бред сивой кобылы». И лишь то немногое, о чём стоит говорить, это его бессмертная поэма «Москва – Петушки».

«Москва – Петушки» – явление уникальное в литературе советского периода. Можно даже сказать и так: «Москва – Петушки» – это энциклопедия советской жизни.

И в самом деле, кроме вполне традиционного сюжета, движущей и направляющей силой которого является жанр путешествия, в поэме собрано и атрибутировано такое количество мелочей, штрихов, слов и привычек нашей прошлой жизни, ставших стереотипами, что поневоле в поисках литературного источника на ум приходит «Евгений Онегин» Пушкина (во имя которого, кстати, в поэме одной даме проломили череп и выбили четыре передних зуба). Одним из центральных персонажей «Евгения Онегина» являются как раз предметы быта, вещи, одушевлённые гением поэта.

Благодаря чему боливар, васисдас, «два шкафа, стол, диван пуховый» и даже слащавые романы Ричардсона получили в литературе статус бессмертия.

Вот и в поэме «Москва – Петушки» выведено на авансцену огромное количество вещей, образы которых мы окунаем в нашу память, воскрешая из небытия эпоху. Мы с ней поспешили расплеваться, но «всё на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян», увы и ах!

Попробуйте очутиться среди этих декораций минувшей эпохи, и вы сможете ощутить ещё не остывшую их теплоту и негу.

Хотя, собственно, что тут особенного: «сиплый женский бас, льющийся из ниоткуда», «две бутылки кубанской по два шестьдесят каждая, две четвертинки российской, розовый крепкий за рупь тридцать», «глаза такие пустые и выпуклые», «тупой-тупой в телогрейке» и «умный-умный в коверкотовом пальто», «закуска типа „я вас умоляю!“», одеколон «Свежесть», «Моше Даян и Абба Эбан», «казённые брюки», «раз-два-туфли-надень-ка, как-те-бе-не-стыдно-спать?», коктейли «Ханаанский бальзам», «Слеза комсомолки», «Сучий потрох» и т.  д. и т. п.?

Но почему-то эти мелочи передают аромат утраченного времени сильнее, чем дюжина романов, от советского до антисоветского включительно, фанфарами отгромыхавшие недавно в «толстых» журналах и почившие в бозе.