Вольные хлеба

Своя комната, это сколько можно всего написать!

Мне сказал один пожилой поэт в Коктебеле, когда я просила настольную лампу в комнату в дальнем флигеле:

– Светлана, сюда едут не за этим.

Я ехала «за этим» и туда, и в Москву.

Странно, не было никаких предчувствий, на этот раз моя интуиция обманула меня, молчало моё чуткое шестое чувство. Наверно, я была слишком счастлива. И никак не могла понять, что говорит Нина Аверьяновна, как это меня не зачислили?

– Света, мы очень хотели, поверь. Но приехал секретарь союза писателей той республики, откуда у нас второй кандидат, и устроил скандал в ректорате:

– Почему зачисляете какую-то девчонку, а мой парень остаётся за бортом?!

Его и зачислили.

– Как же… Я ведь выписалась и снялась с учёта! – сказала я, будто это было самое главное.

Маме решила не сообщать. И никому в Ростове, хотя, конечно, на зимних каникулах Толя Гриценко, наш ростовский поэт, мой сверстник, который учился здесь на законных основаниях, рассказал бы всё и всем.

Но я не думала об этом, надо было думать, как дожить до этих каникул.

– Вы поэтесса? У нас этих поэтесс… И поэтов тоже. Вы ведь на ВЛК? Стипендии не хватает?

– У меня нет стипендии, я – кандидатом. И общежития тоже нет, снимаю квартиру.

– Там есть телефон? Хоть это хорошо.

– Знаете, я в Ростове много выступала от Бюро пропаганды.

– Ростов это Ростов, а Москва это Москва. Будем иметь вас в виду.

Сколько лет потом, после ВЛК, Бюро пропаганды буквально держало меня на плаву! Но когда это ещё будет…

Все окружающие знали, что меня не зачислили, обещали, но не получилось. Парень, которого я помнила только в лицо – может, по Переделкино, взял меня за рукав в ЦДЛе:

– Говорят, ты совсем без денег?

– Правда. Совсем.

– Приходи после занятий ко мне в журнал, будешь отвечать на письма. Сможешь?

– Конечно! Спасибо, приду завтра же. Какой адрес?

Он дал мне две рукописи. Ту, что потоньше, начала читать прямо в метро.

Я очень разозлилась. Размазала по стенке сам сюжет, посмеялась над нелепыми диалогами, посоветовала переписать от руки несколько рассказов, скажем, Чехова, или Фолкнера, или Гоголя – на выбор.

Это потом, наученная горьким опытом, прежде, чем открывать чью-то рукопись, я спрашивала:

– А вы сможете выдержать то, что я скажу? Я ведь без анестезии.