Ничё – жить можно

Гудки были усталыми.

– Хотя бы и в очереди. Веселее.

– Дурак ты, Апой. Живём, как в раю. С огородов и садов кормимся. В магазин за спичками и солью только ходим. Начальства будет больше! – сердился сосед. – Больше начальства – меньше порядка.

Сосед уходил. Апой думал, глядя на бугры, окружавшие посёлок. С бугров хорошо смотреть на него. Особенно весной, когда расцветает сирень, белеет акация, в балках пахнет ландышами, среди садов видны одни только крыши домов, а над всем возносятся тополя. Их верхушки слегка покачиваются от ветра, тянутся ввысь, словно высматривая кого-то…

– Мне город не нужен, – думал Апой.

– Город им нужен.

Уже слегка темнело, когда на улицу выходила жена Апоя. Она вначале опиралась руками на лавочку, а потом садилась. Сидела молча, устремив неподвижный взгляд на акации за переездом.

– Снова смотришь? – вздыхал Апой. – Эх, мать, мать.

За переездом находилось новое кладбище. Старое с деревянными крестами и могилами, заросшими бурьяном, разровняли бульдозерами под площадку и построили «Дом быта».

На новом стояли памятники с крестиками и звёздочками, а под крестиками и звёздочками – напутствия, поклоны. Были могилы и без памятников, огороженные одной только железной решёткой, сваренной в депо рабочими.

.– Ты, мать, вот что, – говорил Апой, видя неподвижный взгляд жены, – сыновья у нас, внуки. Понимаешь?

– Понимаю, – вяло отвечала она. – А Люда, дочечка, погибла, сестра умерла.

– Жизнь, – вздыхал Апой. – И сам ляжешь, а других не подымешь.

– Может, сходим к ним. Попроведуем. Соскучились они за нами.

– Не пойдём, – Апой смотрел на распухшие ноги жены. – Посиди. Отдохни трошки.

– А может, пойдём, – говорила она. – Я как их попроведую, так мне и легче. Как дома побывала. Пойдём, – просила она, – Гостинца отнесём. Поговорим.

Они заходили во двор. Апой садился на крыльцо, потуже завязывал закостеневшие коленки платками, доставал две палки, а она собирала узелок: яблоки, пряники, конфеты… таблетки…

– Может взять тебе рюмочку? – говорила она.

– Можно и рюмочку.

На кладбище было тихо, как бывает тихо тёплыми летними безветренными вечерами. Не шелестела акация. Не доносились шумы машин, гудки тепловозов. Казалось, что здесь никогда не бывает ни слез, ни плача, а только одна тишина: спокойная и задумчивая, которой чужды и горечи, и радости…

– Хорошо тут, – вздыхала она. – Душой отдыхаешь. Так и осталась бы здесь.