Сезон дождей

Из надломанной у основания руки толчками выходит бледно-розовая смесь крови и древесного сока. Диотима находит аптечку в его сумке. В три руки они забинтовывают рану. Оглушенный болью, книжник показывает дорогу и еле перебирает ногами. Когда над головами больше нет навеса из листьев и ветвей, лица быстро покрывает влажная морось. Диотима просит книжника остановиться и чуть передохнуть, но он тянет ее дальше.

– Смотри, – она показывает пальцем куда-то в сторону.

Он смотрит, но прежде чем увидеть, слышит. Лопасти ветряка вновь вращаются, с противным и тяжелым скрипом.

После того как все закончилось

После того как все закончилось, на мир опустилась бесконечная и светлая печаль. Это не было строго определенным во времени и пространстве событием. Кажется, это случилось чуть раньше, чем наступило с большим опозданием. Однажды все закончилось и то, что длится поныне только постскриптум к ненаписанному письму. Пока рука продолжает выводить слова, пальцы бьют по клавишам, но кульминации уже остались позади, катарсисы остыли, герои историй скрылись за поворотом страниц.

В элементарных структурах и минимальных единицах обнаружена критическая ошибка, тысячелетняя несправедливость. Что-то было потеряно, забрано, украдено и это не вернуть.

Одни теряются ночью сезона дождей. Тонут в темных водах и волны ночи уносят их далеко-далеко, по дороге вытряхивая из карманов воспоминания. Другие растворяются, поглощаются вещами, вступают в химико-онтологические реакции, заболевают камнями, хозяйственными мылом, ряской, аккумуляторными батареями и отходами нефтяного производства.

У них не получается добровольно исчезнуть, даже если они обладают тем, что когда-то называлось желанием. Они отданы на волю вещей, которыми больны. Третьи живут ту же жизнь, которую жили до того, как все закончилось.

Вообразить, что в историях, пахнущих как разбитое сердце (кровью), где в конце все остаются несчастными, есть надежда на осмысленность горя. Герой такой истории и придуманный им мир не собираются обратно из осколков.

Один фрагмент всегда оказывается потерян, забран и украден. Оставшиеся части одновременно больше и меньше, проходят сквозь и засасывают в себя, мутируют временными парадоксами, фантасмагориями, искривлениями пространства-времени и вопросами о том, что же на самом деле существует. Каждое имя, категория и вещь как скользкие змеи, выворачиваются из рук, шипят, кусаются и обнимают одновременно. Нечего, некого, нечем контролировать.