Просветлённый

Но от меня о плачевных страданиях

Моих ты желаешь

Слышать,

Чтоб сердце моё исполнилось

Плачем сильнейшим:

Что же я прежде,

Что после,

И что, наконец,

Расскажу вам?

Много Ураниды,

Боги мне бедствий

Различных послали.

Прежде, однако, вам имя своё назову,

Чтоб могли вы знать обо мне,

Чтоб покуда ещё мной не встречен

Последний День,

И в далёкой стране

Я считался вам гостем любезным.

Одиссей, сын Лаэртов,

Везде изобретеньем многих

Хитростей славных

И громкой волной

До небес вознесённый.

В солнечной Итаке живу я;

Там Нерион, всюду видимый с моря,

Подъемлет вершину лесистую

Много там и других островов,

Недалёких один от другого.

Зам и Дулихий, и лесом богатый Закимф;

И на самом западе

Плоско лежит окружённая морем Итака.

(Прочие ближе к Пределу,

Где Эос и Гелисо всходят),

Лоно её каменисто,

Но юношей бодрых питает;

Я же не ведаю края

Прекрасной и милой Итаки…..

Артист на сцене закончил свой монолог и сделал паузу.

Пауза имеет очень большое значение, так как зритель начинает вдумываться и оценивать то, что он только что увидел.

Дорифора приподнялась и всмотрелась в актёра. За массивной маской не было видно его лица, однако он был рослым, крупным, как атлет, возможно, участвовавший в Олимпийских Играх.

Кстати, я слышал, большинство актёров для спектаклей набиралось именно из бывших участников Олимпийских Игр, рабов, тех, кто обладал отменным здоровьем и имел неплохую память.

– Ты говоришь, что испытываешь любовь к рабыне-иноземке, живущей у тебя в доме, – произнесла гетера, – не потому ль ты бежишь от неё в Афины? Быть может, здесь, в городе Богини-Воительницы у тебя свой интерес? Скажи мне, Дионис, и я пойму тебя, как, возможно, не понимает тебя твоя рабыня.

В словах и интонации Дорифоры звучали нотки ревности.

– А, может быть, ты питаешь интерес к этому юноше, что так озирается по сторонам и ждёт, когда ты присоединишься к нему?

– О, оставь свой тон, прекрасная Дорифора.

Женщине никогда не нравится, если мужчина откровенен с ней и говорит о чувствах, испытываемых им к другой.

– Разве ты так знаешь женщин? А мне казалось, что я была у тебя первой.

Упрёк гетеры ничуть не задел меня, я понимал, она была уязвлена моим признанием. И потом, женщины, действительно, непонятные и загадочные существа, вряд ли когда-нибудь я смогу понять их, как не понимал ни мой отец, ни наставник, ни учитель, ни любой другой.