Я тебя слышу, или Дивертисменты жизни

Под каждым вагоном громоздится холодный погреб. Единственная проблема, что люк в них находится снизу от тэна, где чай готовят, то есть внутри вагона. Наверное, изначально они для угля были нужны. Виноградскому за что-нибудь Гриня припаяет наряд на кухню (потом скажет солдатам, что сам забыл, что он там). Всё решаемо. Вот только когда это делать и как у всех на глазах обеспечить свободу передвижений?

– Как дела, солдат? Сигареткой не богат? – услышал за спиной незнакомый голос Семён.

 – Видишь, пришлось воспользоваться удобствами в вашем салоне, а то у нас там авария, а к офицерикам вашим неудобно. Пришлось мчаться через вагон. Боялся – не поспею или вторым буду. Ну да, слава богу, не дал старику оконфузиться.

Незнакомый голос принадлежал гражданскому машинисту или помощнику машиниста (кто их разберёт?). Главное, на вид он вроде пожилой, а вот глаза молодые, озорные, то стального цвета, то голубые-голубые, словно светились изнутри каким-то тёплым светом.

«Удивительный взгляд!» – подумалось Семёну.

Семён протянул пачку.

– Который годок служишь? – взяв сигарету, продолжил стандартным вопросом свою речь незнакомец.

– Второй кончается. Весной или летом дембель, – дружелюбно ответил Семён.

– А… ну да у вас всё не так. Я-то вообще четыре служил, потому как на флоте. А сухопутные по три тащили. Так это оно, правда, прямком после войны было. Наверное, теперь-то уж по-другому. Меня Аркадий Александрович зовут, – представился машинист.

 – А тебя как звать-величать?

– Ну надо же, у меня батю точно так зовут! А я Семён, – встрепенулся Сёма.

– Что ж, Семён Аркадьевич, стало быть. Это хорошо. Я, знаешь, одно время тоже думал сына Сёмой наречь, да жинка вцепилась – Иван, и всё тут. Так тестя моего покойного звали. А я не люблю с бабами споров разводить. Согласовал, в общем.

Дед Аркаша (он сам просил так называть) оказался человеком очень даже общительным, а уж когда узнал, что Семён в мореходке учился, и вовсе объявил его своим морским братом, хотя точнее было бы уж внуком, или сыном, на крайний случай.

– Что кручинишься, аль служба не мила? Так потерпи, ещё недолго осталось, и вернёшься к своей любаве, – продолжал дед, прикуривая третью сигарету от прежней.

– Да я не кручинюсь. Да и нет у меня никакой любавы на гражданке. Как в песне «…ждала, ждала, не дождалась».