Ива-иволга

Ленка на пацанов обиделась, могли бы и ей пол странички накатать. «Тоже мне, вояки! Ну и ладно, подумаешь. Вот придут, уж я их встречу, всех троих! Упрашивать ещё будут! Не плачь, девчонка? А я и не плачу».

Первым вернулся Лёнчик. В августе. Она снова приехала на каникулы и скоро уезжать, а он и вернулся. Точнее, его вернули. Длинная запаянная капсула, а внутри Лёнчик. Сверху распластанная тётя Надя. Ладони слепо шарят по серому металлу, чёрной косынкой лоб обрисован. Зарёванная Маринка, приклеенная к материному плечу, и отец напротив.

Старый-престарый, в одну ночь бороздами перепахано лицо, на коленях кулаки, а суставы белые. На них Ленка и смотрела остановившимся взглядом. И тихий вой на весь дом.

Тянется на кладбище махалля. Молчит, шаркает за грузовиком. Вдоль дороги люди выходят, стоят и тоже молчат. Общие беды.

Саня

Глава восьмая

В военкомате оба написали «Прошу направить меня для прохождения службы в ВДВ». Здоровье показали отменное: ни кривой носовой перегородки, ни скрытой «свинки», зрение орлиное.

Выросшие на улице, с малолетства бегали, прыгали, плавали, дрались как дышали и получили высшую категорию А1, заведомо элитные войска: ВДВ, морская пехота. На сборном пункте пока ждали, ещё помахаться успели от нечего делать. Рядом старший лейтенант остановился, сигарету мнёт, лицо загорелое, подбородок с ямочкой, рот змейкой изогнут, глаза некрупные, но тёмные и какие-то шалые. Из-под фуражки кудрями коричневый чуб выпадает. Женщины таких любят, термоядерная смесь мужественности, самоуверенности и смазливости. Саня с Лёнчиком прекратили выпендриваться. Старлей прилепил сигарету в уголок рта, зажигалкой чиркнул и затянулся глубоко, со вкусом. Пыхнул в их сторону клубом дыма и сказал:

– Чего остановились, каратисты? Продолжайте.

– Цирк, что ли? – ухмыльнулся Саня, а Лёнчик добавил: – Не нанимались.

– Фамилия?

– Мальчиш Кибальчиш я, – задорно ответил Лёнчик, мозгов-то не было. Почему-то казалось, если присяги ещё не приняли, то как со школьным военруком разговаривать можно.

– Башкой у меня стены крушить будешь, – не повышая голоса, разлил ядовитый мёд старлей, замкомроты Багульник, и целых полгода гонял как сидоровых коз. Только и ловил момент погнобить повеселее. Как на грех, на глаза ему попадались с завидной регулярностью. Устав и у Сани и у Лёнчика от зубов не просто отскакивал, рикошетил шрапнелью, обменянный на отжимание в положении «на костях» (на кулаках), так эффективнее всего запоминается.