Раннее позднее

Стынет Гоголь, мерзнет Гоголь,

вновь кругом снега крутые —

стынет, мерзнет вся Россия.

«Глубже в зиму – дальше вижу…»

Голова ж все ниже, ниже,

от злодея до злодея,

как коростой, зеленеет…

На Суворовском бульваре

и в июнь зима в разгаре:

вдруг детишкам на потеху

старый Гоголь жутким смехом

разразится и застынет —

по живой по бронзе иней!

От российской от державы

тяжко мерзнуть после славы…

А кругом – автомо-били…

Говорят, мол, за-лечили…

Что там Рим, что заграница:

вся Россия – психбольница,

буйный пайкой не обижен…

Голова ж все ниже, ниже,

в глубь двора все дальше, дальше —

в сон поэзии сладчайший.

Судьба

Брату

Это было написано им на роду,

как, рыдая, кинжал ни таила Медея,

все равно отвратить не сумела беду:

пререкаться с судьбой – лишь пустая затея.

Как убийца Орест ни дрожал на пиру,

как безумный Эдип ни бежал от наследья,

все сбылось… Но судьба – тяготенье к добру,

а не дамский пасьянс, не сюжет для трагедий.

Ты решился… Что ж, наша стезя такова:

то опять уходить, то опять возвращаться,

мы на веру порой принимаем слова

с чьих-то уст и бежим… От себя, может статься.

Ты уходишь… Уже подают самолет,

и не знаю, когда повидаемся снова…

Будь собою самим, и тогда повезет,

если ж нет – рок опять прослывет бестолковым.

Неужели абсурд так ужасно раздут,

что ломает шутя даже братство такое?

Может, это и писано нам на роду,

да не дай только бог объявиться изгоем,

всех своих побросав, не прийтись ко двору,

ждать на каждом шагу: вон – таится расплата

за углом… Но судьба – тяготенье к добру,

коли нет его, разве она виновата?

То ли паркам тянуть отощавшую нить

нашей будничной суетной жизни совковой,

то ли нам выбирать между быть и не быть,

за собой оставляя последнее слово —

не решится само: не текут по усам

золотые меды с валтасарова пира.

Что дано на роду, каждый чувствует сам,

будь наивным борцом или странником сирым.

Листая библию

Куда только злая судьба ни бросала,

глаза превратив в общежитье скорбей,

но странно – опять же в Египте начало:

был продан Иосиф, родился Моисей.

Уловки ума перед голою силой

тогда уже праздновали торжество,

где все начиналось с великого Нила:

и бегство, и свитки страданий Его.