Раннее позднее

И как фараон удержать ни пытался

загадочный, вроде, все терпящий род —

вещал Аарон, Моисей улыбался,

и было неясно – удастся исход?

Владыку пугали то жабы, то мухи,

то язва, то град, то полки саранчи,

затихли детишки, завыли старухи…

– Катитесь, черт с вами! —

Стопы омочив,

рабы уходили под утро в пустыню,

и царь, пораженный, стоял недвижим —

рабы становились народом отныне,

упрямым, сметливым, совсем не своим…

– Смотри, Моисей, далеко не ходите,

условие помни: дня на три пути! —

Тот лишь улыбнулся: – Не бойся, правитель,

со стадом таким далеко не уйти.

По пыльным морщинам соленые слезы

текли и текли над походным костром,

и люди все шли, все гремели обозы

с припрятанным здесь же, в Египте, добром.

Молитва припахивала святотатством,

коль прятал божков от соседа сосед —

430 клейменого рабства,

житейского, горького опыта лет…

Так брел без дороги, без пищи, без права

народ, будто с прежней поры кочевой,

к земле, по наитию свыше – кровавой,

указанной чьей-то безумной рукой.

Обнаженная

На выставке в Манеже

Натурщица была пьяна…

Легко бы все сошло за шалость,

поскольку грудь не умещалась

в размер скупого полотна.

Как ни привычно, ни старо

перепевать чужие драмы —

уперлось мощное бедро

в дощатый правый угол рамы.

Она жевала бутерброд,

застыв на кожаном диване —

раскинулся тугой живот

бесстыдно на переднем плане.

Переломляясь, падал свет

на тело пышное с балкона —

он, словно порываясь вслед,

вел тени от колен до лона…

Натурщица была пьяна,

неловко куталась в лохмотья —

модель с немого полотна

текла бунтующею плотью!

Довольный, мастер подошел,

в карман ей, скомкав, сунул трешку.

На заднем плане – рыжий стол,

лимон, буханка, рюмка, ложка…

Искусство! нет тебя грешней,

когда заглянешь на задворки.

На то и высится музей,

чтоб позабыть о черствой корке…

При кончине Петра I

В каракулях, выведенных дрожащей рукой, смогли разобрать только два слова: «Отдайте все…» Кому – осталось неизвестным.

    М.Н.Покровский

Петр умирал.