Не под пустым небом. Роман-трилогия «Побережье памяти». Книга вторая

Каждый их шаг – еле слышный удар

старого колокола, или скрип двери,

которая ведёт на задний двор,

полный мусора и вечерней тоски.

С ними вечно чёрные сумки,

старухи шепчут свою молитву:

Господи, сотвори чудо,

дай нам прожить сегодняшний день.

А вот фрагмент из моего стихотворения, написанного в поезде «Симферополь-Москва», в октябре этого года:

…Небо —

или пелена тумана,

или тоски

подступает к стеклу,

к глазам,

к вяло сжимающемуся сердцу…

Навряд ли я довезу цветы,

они вянут,

они уже почти завяли…

А вот и знакомый полустанок

с таким нелепым названием —

«Светлая жизнь».

Старуха в мокром ватнике,

с дряхлой кошёлкой

идёт по размытой тропе,

с трудом ступая

старческими кривыми ногами…

Вот и всё.

Пожалуй, с этих старух, пришедших одновременно к нему и ко мне, и началась наша дружба. (Которая продлится тридцать лет.)

От стихов Миши Файнермана у меня всю жизнь будут бежать мурашки по коже… Потому что Миша – настоящий Поэт.

* * *

Только зяблик

перелётный

знает:

рождение, любовь, смерть.

(Потом, через много-много лет, я буду составлять, лепить Мишину книгу, из маленьких и больших сгустков боли… И назову её – «Зяблик перелётный», потому что он сам в своей нерешительности никак не мог придумать ей название…)

* * *

Возвращаясь из лито, зашли к Славе Бачко и Марьяне Тонковой.

Они живут рядом с метро «Сокольники». Они так мило повстречались мне осенью, в Крыму, на дорожках пустынного Судака, они были так приветливы со мной, когда мне было тоскливо и одиноко. Они, уезжая раньше меня, взяли с меня слово, что, вернувшись в Москву, я непременно зайду к ним.

И вот мы зашли. Впрочем, я бывала у них и раньше, ещё тем, далёким летом… А Гавр у них впервые.

Гавр, живущий по-спартански и любящий простоту, усмехнулся, увидев мелкобуржуазную обстановку их дома: пышную кровать с высокой деревянной спинкой, изысканную мебель с гнутыми ножками, мраморный камин и прочие прибамбасы. Но мне было наплевать на всю эту декорацию. Главное, что Слава любил тех же поэтов, что и я: Мандельштама, Цветаеву, Сашу Чёрного.