Не прощаюсь с тобой

Он уходил в толпу, не сливаясь с нею, я стояла и смотрела ему вслед…

* * *

А через несколько дней я ликовала, достав билет на вечернее представление…

В старом цирке на берегу моря царил тот же запах, что во всех цирках на свете. И представление было то же, что всегда и везде: львы и собачки, гимнасты и наездники, жонглёры и фокусники. Старая, как мир, программа, неизменно, из века в век, вызывающая у публики искренний детский восторг…

Каждый артист щедро одаривался цветами и аплодисментами, каждого по многу раз вызывали из-за кулис…

И всё же представление это было совершенно необычным.

Потому что между номерами на манеже появлялся Енгибаров.

Я видела его раньше только в кино. Фильм «Путь на арену» с его участием с бешеным успехом пронёсся по экранам страны. И была там одна мелодия… Она до сих пор звучит порой по радио. А то идёшь по улице, и вдруг услышишь: кто-то насвистывает её – «Мне и верится, и не верится – то, что ты с меня не сводишь глаз…»

Но в цирке я видела Енгибарова впервые.

Да и многие из сидящих в этом зале, наверное, тоже.

Он выходил на манеж – и цирк стихал…

Нет, это не была тишина восхищения. Это была тишина удивления и даже разочарования… Где же хохмач, который будет сегодня смешить нас до упаду? Где красный нос картошкой, и растрёпанные патлы, и широченные штанины, в которых можно спрятать ещё одного хохмача?..

Енгибаров не был похож на клоуна. Вызывающе не был похож на клоуна!

Простенький костюм, в котором можно пройтись по набережной, и никто не оглянется: жёлтая, в чёрно-красную полоску, футболка и чёрные узкие брюки на одной лямочке.

Да тёмно-синяя косынка в белый горошек на шее. Да башмаки, великоватые, с задранными носами.

Вот только эта лямочка да башмаки смотрелись чудаковато.

В некоторых клоунадах в костюм вносились дополнения. Чёрный пиджак. Чёрная шляпа. Чёрный дырявый зонт.

Работал Енгибаров без грима. Его бледное, оттенённое чёрными волосами лицо, будто нарисованное тушью, было настолько выразительно, что не нуждалось в гриме.

И странным образом уживались на этом лице грустные глаза и детская, озорная улыбка…

На алом ковре манежа – строгая, графически завершённая фигура Енгибарова звучала романтическим диссонансом!

Да, да, именно звучала! Каждый его шаг, каждый жест сильных и выразительных рук, каждое движение – звучало законченной музыкальной фразой, было полно значения и смысла… Слова были излишни, – и потому он не произносил на манеже ни слова.