Вчерашний вечер, утро, день

Понять можно: вторая молодость, яростно бурлящая кровь, сиреневый цвет, Луна, «гвоздики». Неяркое освещение молодило и «подвигало». Можно понять. Только стой! Поберегись!

Жена Николая Ивановича выскочила на кухню. Практически голая. Бигуди и сандалии дедушкины на босу ногу.

О-па! Все!

Марья Ивановна покраснела, однако успела ехидно заметить:

– Вам не жарко, Бронислава Борисовна? Животное напугать не боитесь?

Николай Иванович приподнял брови и опустил руки, как бы прикрываясь.

– Да не вас, доклеточное, успокойтесь.

Действительно, кот Матарфей выгнул спину в вопросе и готовности.

– Ха! – отпарировала Бронислава Борисовна. – Это с вашей фигурой желательно в шубе или очень издалека, чтоб не напугать. А ты, козел, чего на кухню в выходных кальсонах выпендрился? Запачкать хочешь? Донжуан профилезадый!

Ушла, гордо вращая талией и двумя полушариями – «восточным» и «западным».

Колянчик без команды, в оправдательно-заискивающем порыве, – за ней, всегда желанной, но не всегда достаточной, не всегда ласковой.

Машины груди в возмущении, смущении и неудовлетворении буквально предприняли попытку выпрыгнуть вместе с душой и желанием наружу, напугав все-таки кота Матарфея. Он сиганул с подоконника и замкнул шествие удаляющейся четы.

Три чувства одновременно прожгли все существо Марьи Ивановны, перейдя в физическую боль: обида, ревность и зависть. Три деструктивных чувства заполнили душу, разрушая доброе и светлое отношение к жизни, к людям и, вот видите, к животным тоже.

Ушла к себе в комнату. Представляете, со всем этим. Одна. Одинока. Нелюбима. Только дверь прикрыла, такое началось… Аж на первом этаже окна прослезились – то ли от сырости, то ли от волнения…

Вообще-то здесь, на первом, все по-другому – порядок. Столик к столику, тазик к тазику. Ни краска себе не позволяет осыпаться, ни кот спину не гнет – смирный. Вывешен не только список дежурств, но и небольшая стенная газета – так, для освещения, чтобы с пути не сбиться.

Ответственный по этажу – Игнат Григорьевич Цып. Табличка на его двери такая, что кабинет позавидует, официально.

Вдруг в это царство порядка и дисциплины, в тишину, ворвались звуки-сорняки, звуки-возмутители. Началось с грохота разбиваемой посуды, причем по нарастающей – от рюмочек и стаканов до тяжелых тарелок и прессованного хрусталя.