Против течения. Избранное

1985–1986

II

Из непокорных и бесстрашных

никто не ведал в день обмана,

что всё единство дней вчерашних

падёт с железным истуканом…

Но ничего не поменялось

в стране испуганных теней,

лишь, может, мой (какая малость!)

запой – длиннее, и темней,

и безнаде?жнее. Да злей

ночная тишь, когда не спишь

(а в голове и дичь, и бредни),

и сознаётся миг ясней,

когда в какой-нибудь… Париж

сорвётся навсегда последний

из тех – с кем можно говорить.

Но не печалься, брат.

Что ж, остаётся пить и пить,

но – одному.

И вспомнить, воя

от безысходности во тьму,

здесь остающихся как будто.

И представляя их, под утро

приняв похмельные свои,

так бормотать: «Какие ж всё же

у вас откормленные рожи,

страдальцы скорбные мои…»

1994

Банальное

Она родная навсегда,

как хлеб, как воздух, как вода,

она и милует – и ранит, —

и наш холопий, пленный дух

то бунтом пьян, то нем и глух, —

и пресмыкаясь, и буяня.

И под Давидовой звездой

начав свой путь, где стон и вой

гонимых в счастье миллионов, —

она закончит путь земной,

вплетая в герб аграрный свой

шестиконечник Соломонов.

1988

Чужой дневник

«…и по старым строкам, как по затесям,

пробираясь к минувшему дню,

чем продолжить вчерашние записи?

С кем сегодня тебя я сравню:

– С каждым утром река коченеет,

будут забереги и льды.

С каждым утром тесней и чернее

повесть дымной осенней воды.

– И – заблудшая, полуживая —

ты пристала ко мне на пути.

И томишь, как земля роковая,

от которой и в снах не уйти.

Всё – неясность…

И лишь в неумелости

бедных рифм я себя узнаю —

в беспощадных прозрениях зрелости,

в очарованном сонном краю.

От ликующих, жирно пирующих,

торжествующих вечность свою,

ухожу – и во стане в з ы с к у ю щ и х

я свой подвиг и крест нахожу».

…А когда на рассвете редеет

тьма густая в оконном стекле,

счастлив он – и по-прежнему верит

в справедливость на лживой земле;

но не в ту, не в земную, не просто

в справедливость (но – свет! небеса!), —

глянут в стылые души прохвостов

изнурённые жаждой глаза

тех, кто в жизни и в смерти изведал

клевету и неправость обид,

кто и жил для идущего следом,

только словом непроданным сыт,

кто справлял свою горькую тризну

и не прятал в молчанье своё

слёз любви и стыда за Отчизну,

за святое терпенье её.