Не уходи

Собес путевку дал, куды уж теперь… Спасибы с кисточками!

Качаются спины в майках, животы в трениках, руки и плечи в татуировках, лысины рыжие с платками.

Мир качается.

Чего стоим, тапки мои где, Марусь, а Марусь?.. Не пустят курить, оштрафуют, Дима, милый, потерпи, да едем уже!.. Ростов наш папа, что ли, не узнаю? Проспал, мать его, родной этап… Ну, полно тебе матюгами, дети не спят… Спят… Проехали Ростов, Каневская это!..

Все одно, Россия…

Под их бормотание мерещится койка у окна, запах меда, псины, молока, ситцевых лоскутов.

Стоит в степи поезд номер такой-то, слышно, как цикады стрекочут. А тронется, заскрипит вагон в недоумении, раскочегарится езда.

А тебе, дурачку, – до азарта копеечного на этом верхнем боковом, – почудится, что летишь ногами вперед, задевая рыжие деревья.

И очень близко до луны.

ГОСПОДИН СТУДЕНТ

Ему было восемь, когда его притащил ко мне в аудиторию дед, сельский органист из латгальской глубинки.

Он снял шапку, поклонился.

Мальчик после затрещины старика тоже снял картуз, глядя на меня с ненавистью.

Каспадин учиттель, начал дед с курземским акцентом… Простите, я студент… Карошо, фсе равно… Я вот туумаю, что данный пуйка, внук мой Пеетер кочет тут сыкраать, значид, преллюдю и фуггу Йохана Баха…

Да ну?!

Именно так!.. А ты сатись за роялль, уёбок!..

Дедушка, я есть хочу!

Но ты ведь, ё хай ды, опещал дедушке!.. Фырс-с! Пусть играет, у меня как раз ноты есть!.. Не натдо!.. Фы не поферите, но юный гофнюк знает первой том «Карашо темперированный клафир» наисусть!.

. А второй?.. Есче не весь. Фы, касподин студент, лутче палажитте ему ноты под жопку, он до клавиш не тостает!..

Мальчик обреченно сел, потер пальчонки и принялся играть, глядя в окно.

Дед отбивал ритм карандашом по крышке рояля.

Закончив фугу ре минор, «Грех и искупление», пацан автоматом начал «Благовещение».

Сто-оп!..

Дед снова отвесил затрещину: я сказал, кватит, притурок… Ну, что вы тумаете?.. Гениально! Вы его учили?.

. Не-ед, он на мессах потсматриваль за моим органом.

Петера приняли на второй курс без экзаменов.

Лет через двадцать я услышал его в Зальцбурге. Он играл сольный концерт.

Дирижировал великий Карлос Клайбер.

ОСЯ

Самиздат семидесятых носил на себе отпечаток чтения торопливого, горького, жадного. А машинописные копии говорили сами за себя.

Тонкая, с загнутыми краями, иногда надорванная или прожженная сигаретой бумага хранила следы переживаний.