Руфь

С часовни купол, что кочан,

Был сброшен, между прочим, к разу,

И чёрный ворон по ночам

Людей увозит по доказу.

Отец! Тех лет суровый перегиб,

Дивлюсь, не взял тебя за жабры.

Тебе везло,

хоть ты погиб,

Но на войне

и смертью храбрых.

Тебя, хватившего «сырца»,

В кромешном орудийном гуле

Вдали от дома, от крыльца

К сырой земле пришило пулей.

Упал, заснул, как от вина,

И встать не хочешь, будто стыдно.

…Отец, вставай! Твоя жена

Уж не ругается обидно.

Она так ждёт тебя, отец.

Мне жаль её: она же плачет.

И я подрос. Я, твой малец,

Ведь ты хотел со мной рыбачить.

Родимый край. Родимый дом.

Досчатый стол, скамья, полати…

Отец, давай в него войдём.

А пить не будем, правда, батя?

Разве на то дана нам жизнь.

А перегибы? – Ну, их, право.

Отец! Отец! Но нет, ты спишь,

Довольствуясь посмертной славой.

А как осмыслить судьбу и деяния тётки Анны, кончившей дни свои у дальних родственников в городе Рыбинске Ярославской области, консультировавшейся со мной перед отбытием: «Можно ли прожить на тридцати пяти рублёвую «колхозную» пенсию на всём купленном в городе?» Тётка Анна! Величайшая гордячка, пролившая горькую слезу на пороге дома, быть может, соперницы своей – Марьи.

Той, беззаветной, что возвеличилась чистотой, бескорыстием, самоотверженностью сердца своего. И… благородством невестки Татьяны – ветхозаветной Руфи, чудесным образом проявившейся во плоти моей суженой.

Тётка Анна считала гроши в предсмертные годы: 14 копеек – на мыльце; гривенник в день – на булочку; не пожалеть рублика, можно и колбаски чайной покушать… А мать моя доживала дни свои в столичной квартире, пенсию клала на книжку, о деревне тосковала ужасно, но… Читала вместе с невесткой «Письма о расколе» Мельникова-Печёрского.

Только что напечатанные в восьмитомнике издательством ЦК КПСС «Правда», где работал её сын, т. е. я. Я, окончивший недавно Высшую школу при Центральном комитете Компартии Советского Союза, по рождению, как истинно русский человек, крещённый. В отличие от своей жены. Её крестили после замужества, в деревне, тайком от меня, партийца, дабы не повредить карьере. Смиренно, да нет – с любовью, и благоговением, приняла крещение любимая моя, в крови которой каких только компонентов не было, каких верований не гнездилось в душе.

Ох, понять бы, распутать верёвочку, свитую Господом Богом. Да не хватит, наверное, ни ума, ни времени для этого на грешной земле. Остаётся верить: так надо.