Дом, сотворенный из вторников

Поведёшь удивлённо бровью,

И полюбишь моё враньё.

«Ничьи никчёмны, не нужны…»

Ничьи никчёмны, не нужны,

Они – грошовые потери.

Уходят молча, без истерик,

Им в след печалятся ханжи.

Декабрь повыстудил дворы,

Плюётся крошевом позёмки;

В квартирах наряжают ёлки,

Любуясь блеском мишуры.

А здесь метёт. Дрожит у ног

Приблудный пёс, льнёт тощим боком,

Он – свой, с ним обошлись жестоко,

Пинками накормили впрок.

Другие вдоволь съели хлеба,

Уже легли и что-то снят.

Ничьи гуляют, где хотят:

Замёрзли и ушли на небо.

Анкор, ещё Анкор!

Мой старик в запое, ругаю, кричит: «Не тронь,

у меня столько поводов, сколько на свете войн!»

Заряжает кассетник и слушает про огонь

батареи батяни-комбата.

Допивает водку, шлифует моим мускатом,

ближе к вечеру тащится в гастроном,

Возвращается скоро, гремит трёхэтажным матом:

продавщица, курва, затронула честь солдата,

назвала старпёром и алкашом!

Говорю: «Забудь, я налью тебе выпить и ляжешь спать».

Верещит: «Отставить! Я кончался в Афгане за эту лядь!»

Бреет щёки, утюжит брюки, велит подать

ордена, медали, парадный китель.

Я смотрю с балкона, как он отправляется воевать

с гнусным миром, который его обидел.

Мой старик упёртый, покажет торговой гниде!

Прав батяня-комбат, нам некуда отступать.

Грустное-девочкино

Мама в Италии пишет этюды.

Деда её называет «иуда»,

Бабушка хмурится, кличет «кукушкой»,

Быть мне велит послушной

И не выдумывать глупые сказки.

Мама грустит на открытой терраске,

Рядом с мольбертом в тени винограда.

Лето в Италии, здесь – снегопады,

Толстые льды, на дорогах заносы.

Как объяснить недоверчивым взрослым —

Мама ко мне не сумеет пробиться:

Птица кукушка – пугливая птица.

Мама в Италии пишет картину:

Пятиэтажка, подъезд, две машины,

Мёрзлые голые тополя,

Девочка в шубке… наверное, я.

«Знаю, однажды я стану мудрее…»

Знаю, однажды я стану мудрее,

всё принимая на слабые плечи.

Это пока я всё так же болею —

жизнь просто учит и просто увечит.

Вот я бегу, разбивая колени

о перекладины лестничных клеток,

чтобы стерпеть все закрытые двери,

грязные простыни, горечь таблеток.

Счастье потом, а пока, как умею,

не умираю, а просто взрослею.