Дом, сотворенный из вторников

«Иосиф Виссарионович мог бы пожить как тёзка…»

Иосиф Виссарионович мог бы пожить как тёзка,

но не хорош: щёки не била оспа,

взгляд не янтарно-карий,

а театральный френч

морщится на спине, опадает с плеч

тощими беззащитными рукавами.

Иосиф Виссарионович мог бы завлечь

массы на баррикады, вручить им знамя,

стать голытьбе не нахлебником, а товарищем,

быть всенародным пугалом, тараканищем,

слыть покровителем льдистых безбровых блонди —

нок,

вызвать колбасника Гюдлера на поединок

и одолеть.

Мог бы в полсилы, хотя бы на треть.

Но

злую подагру баюкая в утлой ванне,

плачет: «Иосиф, зачем не родился Ваней,

или Алёшей, но только не так, не так —

сам себе враг».

И ничего не сумел, хоть родители подвиги прочили

сыну: Иосифу Виссарионовичу Колокольчикову.

Хохотать

Между голых монархов ты в красном цыганском платье,

За вуалью ухмылка – обвисли зады у знати.

Дерзких видят насквозь, даром каждый второй близорук,

Они рады

Залётным бастардам,

Это бык тебе, это – круг.

Раз явилась к великим, станцуй на песке манежа,

Юбка станет мулетой, рискни, они любят свежих;

К чёрту терцию пик, бандерилий, начнут с финала,

Им не жалко

Тебя, зубоскалка,

Им тебя мало.

Бык угрюм, чёрен мастью, совсем не охоч до крови,

Гладишь жесткую шерсть: страшный зверь, а глаза коровьи.

На трибунах колышется студнем монаршая стать,

Бык и ты

Наклонили лбы,

И давай хохотать,

Хохотать,

Хохотать!

«Царица пустынь…»

Царица пустынь,

Раскалённого ада,

Казалось – удача,

Казалось – награда,

Казалось – лекарство от тысячи хворей.

Любимая женщина – горькое горе.

«Критик умыт и причёсан…»

Критик умыт и причёсан,

Критик не шмыгает носом,

Критик садится за стол,

Ногами упёршись в пол,

Он открывает рот —

Кладёт в него заводной бутерброд

(лучше бы заводной апельсин,

но тот был один

и давно уж проглочен),

Критик жуёт

Рифмы, катрены, созвучья,

Сплёвывает в кулак косточки многоточий.

Потом вытирает губы,

Надевает ушанку и волчью шубу,

Достаёт из шкапа любимую трость:

Дуб, серебро, слоновая кость,

И как тать крадётся по спящим дворам —

Рубит головы авторским снеговикам,

Ломает носы снежным бабам,

Потому что пресно, бездарно, слабо!

А после, в студёных потёмках,

Сгребает снег и лепит котёнка

Маленького, трёхлапого,

Полосатого.