Количество жизни

Я повис на пробковом буе, сбросил маску, но сделать вдох ещё долго не мог. Я висел как дохлая рыба, не понимая – спасён или умираю. Было больно.

Наконец спазм понемногу стал отпускать, и мне удалось сделать несколько прерывистых вдохов. Ещё минут через пять я окончательно пришёл в себя и огляделся. Инструктор разговаривал с приятелями на берегу, допивая бутылку пива и изредка поглядывая в мою сторону.

«Ну, сволочь, погоди!» – грозно подумал я и стал подбираться к берегу. Давило ощущение огромной тяжести, как будто на меня навесили свинцовые грузила водолазного костюма.

Я выполз на берег и с трудом стащил с себя казённый гидрокостюм.

Поравнявшись с компанией глубоководных болтунов, я расслышал сквозь гудение в ушах знакомый голос:

– Давай сюда гидру. Как сам?

Злость куда-то ушла.

– Нормально, – ответил я и пошёл к жене, которая стояла и ждала меня поодаль.

– Как ты долго! – Марина хмуро оглядела моё «глубоководное» состояние, видимо, почувствовав неладное.

В этот миг я окончательно понял, что остался жив, и решил немедля рассказать жене о случившемся.

Однако осёкся, заметив поблизости молодую женщину. Она сидела на пирсе, куталась в плед и напряжённо вглядывалась в море.

Пуговица

Маленькая, потёртая временем Пуговица грелась на солнышке, ожидая окончания очередной партии в домино.

– Рыба! – дрогнула старая кацавейка, да так сильно, что лопнули подгнившие пуговичные нити. Пуговка оторвалась от матери-кацавеюшки и, как пружинка, отлетела прочь на газонную траву.

– О-ой! Да как же это? – пискнула Пуговка. Кусочком нити она смахнула слезинку вечерней росы, выкатившуюся из её дырочки, и осмотрелась. Матерь-кацавеюшка, будто ничего не произошло, продолжала ласково обнимать дедушку Кронита. А тот поглаживал её своими шершавыми ладонями и складывал фишки, считая «вес» пойманной им рыбы.

Пуговица впервые видела деда одетым неряшливо. Такого раньше не случалось. Кронит был наследным интеллигентом и даже малый изъян в одежде, например, отсутствие пуговицы, воспринимал как неправильно решённое уравнение.

А для школьного учителя математики подобная «алгебраическая» неточность попахивала личным фиаско.

«Э-э-э, нет, – вдруг вспомнила Пуговица, – в 1937 году случилось…»

…Люди в погонах заперли Кронита в сыром подвале и долго били. Тогда-то матерь-кацавейка и растеряла почти все свои пуговицы. На третий день отпустили. Кронит кое-как вернулся домой, дверь ему открыла бабушка Оля, живая, молодая и красивая.