ГруЗдь моего настроения. Рассказы и миниатюры

Я не за серебром иду и не за старинным фарфором. Присяду возле тех кустиков, я быстро.

– Делай, что хочешь! – рассердился я. – Иди. Покараулю.

Поселковый совет был закрыт. Единственный на весь поселок туалет тоже.

На обратном пути Ольга случайно наступила на птенца грача и заплакала.

– Ты меня не любишь, – сказала она. – Зачем я с тобой приехала в эту глушь?

– Волоком не тащил. Сама захотела.

– Грачи детенышей выбрасывают к голодному году, – всхлипывая, произнесла она. – Не выдержу я. Уеду.

– Теперь повсюду голодное время.

Силы есть, проживем.

– Ты не понимаешь. Я наступила на птенца. Значит, ребенка от тебя не будет.

Я не удержался.

– Слушай, ты вроде бы не была такой впечатлительной. Что с тобой?

– Это место, – поежилась она, – мрачное, депрессивное, без солнца. Одни дожди.

– Все нормально. Не место делает человека, а человек место.

В школе милиции я учился без отрыва от работы. Служба увлекла меня с головой. И с кулаками, и с другими частями мужского тела. Увы, это так.

Хороший оперативник не может быть чистым человеком. Слишком много грязи. Выбраться из свалки чистеньким не выходит.

Работа у меня пошла. Отношения с Ольгой испортились окончательно.

Однажды поздно вечером я возвращался со службы домой и увидел во дворе странную картину: сидит, скорчившись от боли в три погибели, сосед-белорус, придерживает большой палец, с которого хлещет кровь. На разделочной дыбе свиная туша, вокруг соседа суетятся знакомые.

– Что случилось, Франц Адамович? – спрашиваю я, рефлекторно бросая взгляд в сторону гранитной плиты у подножия свинарника.

 – Порезался, что ли?

– Ведьма тут была, – прохрипел старик и указал глазами в сторону замка. – Мария Германовна. Все тут ее знают. Вроде бы из старых жителей. Не захотела переселяться после войны. Сколько ей лет, не знаю. Где живет, не знает никто. Вроде бы на конюшнях замка, где армянин повесился. Всегда в черном ходит. Молчит. А посмотрит на кого – сглазит. У меня куры почти все подохли. Если встречаешь ее, нужно дулю из пальцев сплести и в карман прятать, и держать, пока не пройдет мимо.

А я зазевался. Только нож занес над свиной тушей, разделывать хотел. И она. Тут как тут. Вот я палец себе… Отрубил, мать ее!

Темнота.

Ветер воет как птица. Иногда переходит в плач младенца. Паяльная лампа лежит рядом со свиной тушей. Кругом кровь – свиная и человеческая. Мистика.

Растопить бы печку углем, выпить теплого вина. Да не до того. Дрова привезли сырые, осина.