Ниоткуда с любовью. Стихи из карантина

Поэт жаждет неба, о нем лишь пишет,

Живя в своем тихом, застывшем доме.

И кроме неба, и света кроме

Почти ничего в этом мире не слышит.

Порог

Когда хлопнет в затылке немая дотоле дверь

пробкой отзвеневшего в ушах шампанского,

я пойму, что ты теперь – одинокий зверь,

а я – Горькая луна Романа Поланского.

Аскорбиновым кругом замкнется слух.

Одиночество слизнет губы.

Ты – за тем порогом, который Кнут Гамсун

назвал бы промахом Робина Гуда.

Возвращение

Мы повернулись к Городу спиной.

Дышал он тихо, словно спящий зверь…

Мы медленно брели с тобой домой,

Нас ждали сон

и теплая постель.

Устали мысли. Ноги в тишине

Цедили шаг за шагом по грязи…

Ни слова.

В павшем словно Дьявол дне

Покой; он был, он ждал, чтоб мы ушли.

Почему-то

Почему-то нету боли,

Мыслей вечных и глубоких,

Книг, CD, полей тетрадей,

Засыпаний поминутных.

Почему-то нету боли.

Тяготенья и сомненья.

Пальцев, сбитых в кровь о стену.

Растормошенных улыбок.

Почему-то нету снега,

Красных звезд в глазах от нервов.

Почему-то нет ни нервов,

Ни уменья с крыши – махом.

Почему-то нету боли, только завтра и сегодня, ежедневные заботы, деньги на кредитной карте, да глава вторая книги, и французская весна.

Боже в Conditionnel

Это все, что ты не хотела, и все, что тебе осталось.

Немного вина и снега, дрожащая, как свеча, усталость,

девять чертей на сердце, три слезинки в ресницах,

два поцелуя крест накрест, и тихое – в пятницу бы упиться…

А Он не хотел бы тебе такого!

Он, может, хотел бы тебе лета, стройных мелодий твоей прозе и вопросов твоих глупых. Чтобы ты смеялась по-вечернему тихо, одевалась, как Дама-в-Синем, и не думала, что в Клавесине больше черных клавиш, чем белых.

А ты умела быть сильной – не ронять трех слезинок с ресницы, если орать, то в голос – так, как просят детишки зрелищ, умела быть злой и страстной, недосягаемо мудрой… Но все, что тебе осталось, – это немного снега, шершавость сухих ладоней, французские сны в Париже и кольца на слабых пальцах, и Боже в conditionnel.